Ты послушай, как туча сердито ворчит —
грудь земли никак приподнять не может,
Хоть к себе привязать и сумела землю
миллионом веревочек — струй дождевых.
«Глянь, браслеты мои поломал, негодник!» —
всем, кто встретится, громко она сообщает.
То ли женщина эта уж так простодушна,
то ли просто глупа, и любовник глуп?
Чуть услышит любимое имя его,
от волненья испариной вся покрывается.
Собиралась записку послать, а глянь —
через двор сама к нему пробирается.
Сжалься, Мадана! Славу тебе, клянусь,
буду петь даже в следующем воплощенье,
Если той же стрелою жгучей пронзишь ты
грудь его, какой и меня пронзил!
Погляди, негодяй: даже в жаркие дни
та глубокая грязь еще не просохла,
По которой, несчастная, в дни дождей
столько раз я ночью к тебе таскалась.
О, хоть раз посети нас, любимый Кришна,
много юных пастушек и в нашем селенье,
Оценить их прелести и недостатки
ты, конечно, сумел бы с первого взгляда!
Затрубила слониха у края болота:
в черной топи тонет ее супруг.
Вот и топчется бедная, стонет тревожно
и старается хобот ему протянуть.
Эй, возьми-ка прут, молодой крестьянин,
да бесстыдницу эту хлестни покрепче:
Глянь, то справа обгонит тебя, то слева —
все тебе норовит на глаза попасться.
Погляди-ка! На пастбище наша корова
хочет выставить счастье свое напоказ —
Чешет бровь о воинственный рог заостренный
самодура-быка — своего дружка.
Хоть и плавно идет, а морщатся губы —
видно, пояс широкий при каждом шаге
Задевает царапины от ногтей,
что сегодня ей ночью провел любимый.
На него только смотришь, глупышка, — и рада.
Что ж лишаешь себя других наслаждений?
Пусть обнимет, прижмет, к ногам припадет,
поцелует — всю силу любви покажет!
О моя дивнотелая, хватит злиться —
обижаться, дуться еще успеешь,
Ты пойми, ланеглазая: скоро промчится
эта праздничная, полнолунная ночь!
Эй, сынок, на паталу залезть не пробуй —
на стволе ее гладком не видно веток.
Дочка старосты нашего — эта патала:
многим влезть хотелось, да каждый падал.
Есть у многих женщин длинные луки
черно-белых глаз, острый блеск зрачков,
Но немногие знают, как надо глядеть,
чтоб любимого ранить в самое сердце.
Камадэве не нужен лук, если густо
алой краской очерчены веки красавиц
И круглятся их ягодицы и бедра
под одеждой, мокрой после купанья.
Как теперь угождать любимому стану,
если ласкам обычным он больше не рад,
А прибегну к замысловатым ласкам —
сразу спросит ревниво: кто научил?
О любовной игре со старой женою
забывает, увы, ненасытный мужчина,
Если близится день его новой свадьбы,
если с юной женой игра ожидает.
Я сейчас «цветущая»,[12] ты ведь знаешь, —
почему же ко мне подошел так близко?
Отойди поскорей — прикоснуться к тебе
так и тянутся страстные мои руки.
Без него измучилась я вконец,
и, чем жарче пылает костер разлуки,
Тем быстрей угасает жизнь… О подруга,
подскажи, если знаешь: как быть? как жить?
Ночью жар бессонницы, зной разлуки
не дают ей тебя хоть во сне увидеть,
Днем же то, что развлечь ее взор могло бы,
застилает дождь беспрерывных слез.
Слезы льет даже злюка-свекровь, увидев,
как невестка, чей муж давно на чужбине,
Перед нею склонясь, роняет браслеты
со своих от тоски исхудавших рук.
В жгучий поддень даже деревья в роще
под мучительными лучами солнца
Будто стонут от боли, пронзая воздух
неумолчным вскрикиваньем цикад.
Погляди-ка! С тех пор как ее на празднике
по ошибке чужим он окликнул именем,
Украшенья ее так печально свесились,
как гирлянды на буйволе перед закланием.
Глаз не сводит с нее восхищенный муж,
а она только взгляд его страстный ловит.
Им, влюбленным, кажется: кроме них
нет других на свете мужчин и женщин.
На заре был готов он пуститься в путь,
но любимой в лицо взглянул — и остался:
Крепче цепи его приковал к порогу
горький взгляд безутешно-бледной жены.
О подружка моя, не мешай мне плакать,
хоть денек дай поплакать перед разлукой!
Завтра утром уйдет он — тогда перестану,
если к этому времени не умру.
Ах, кого ты не ранишь, юная девушка,
остро-быстрым взором — стрелой опасною,
Метким луком — бровями тугими — пущенной,
подведенной кармином, длинной стрелой!
Об одном твоем взгляде страстно мечтая,
слыша смех твой, рванулась она из ворот,
Но, пока вдоль ограды ты проходил,
чьи-то руки назад ее оттащили.
Чахну, тетушка! Глянь, до чего равнодушно,
как на хмурую женщину хмурый мужчина,
На меня он смотрит — и нет в глазах
ни любви, ни ревности, ни даже злости!
Что так мучишься ты, так томишься тоской,
безответно влюбленное, глупое сердце!
Слезы тайной тоски — разве это много?
Ты добьешься и большего: смерти своей.
Прав ты, милый: она и умна, и красива,
ну а я красоты и ума лишена.
Значит, все, кто не могут с нею сравниться,
обниматься со смертью должны, скажи?
Если твердо знает, что зло, что благо,
что для дома счастье, а что несчастье,
Будет славной женою она, сыночек,
а от прочих жди лишь нужду да немощь.
Вот достоинство девушек благонравных:
их упреки под тонкой улыбкой скрыты,
Их обидят — ответят учтивейшей речью,
а их лучшие украшенья — слезы.
Кто владеет милой своей — богач,
будь он даже в селе бедняком последним,
Кто же милой своей не владеет — бедняк,
сколько б ни было у него владений!
О прекраснотелая! Что ты плачешь?
Что ты жизнь клянешь, на подружек злишься?
Разве можно, скажи, от любви спастись —
ведь она ядовитей любого яда!
Были раньше мы тоже лихими парнями,
были те же гулянки, проделки, забавы,
Но давно уж о них как о старых сказках
говорят, — нам самим любопытно слушать!
Хоть в слезах еще были губы и щеки,
улыбаясь смущенно, она бормотала:
«Что ты сердишься, милый? Разве не время,
чтобы клятва скрепила твою любовь?»
Никогда не гнушайся красоткой, глупец,
если в плотную синюю ткань закуталась, —
Ведь и тоненький шелк ее нижних одежд
будет сброшен в разгаре любовных радостей!