В общем, дурная слава свалилась на него внезапно, на самом пороге юности, и изменить что-либо уже не представлялось возможным. Никто, даже ретроспективно, не удосуживался обратить внимание на то, что blizzard переводится с английского как «снежная буря», что, по сути, с раннего детства загнало его в кармические рамки, лучше всего определяемые прозвищем, которое ожидало его во взрослом возрасте. Если же кто и рискнул бы предположить, что фамилия Дуччо, довольно редкая для Италии и встречающаяся лишь в некоторых областях Тосканы, могла (в данном случае – чисто субъективно) происходить от английского слова killer, «убийца», он оказался бы неправ, поскольку фамилия эта появилась, вероятно, путём замены согласной, от более распространённой Киллеми, в своей дворянской ветви процветавшей в Ломбардии, а в плебейской – широко укоренившейся на Сицилии, либо в результате переселения в Италию представителей древнего французского рода виконтов Шилье. Эти рассуждения мы приводим лишь для того, чтобы дать читателю представление об абсолютной поверхностности накрывшей Дуччо волны и полном отсутствии какого бы то ни было изучения вопроса. Дурной глаз – и всё, что тут изучать?
В процессе перехода от Близзарда к Неназываемому дружеские отношения, завоёванные при помощи спортивных результатов, постепенно портились, и к шестнадцати годам у Дуччо остался один-единственный во всей Флоренции друг – Марко Каррера. Они были одноклассниками в начальной и средней школе, приятелями по теннисному клубу C.T. Firenze, вместе занимались горными лыжами, пока Марко не бросил соревнования, и, несмотря на то что теперь учились в разных лицеях, продолжали общаться по причинам, со спортом не связанным, – в основном ради прослушивания американской музыки Западного побережья (Eagles, Crosby Stills Nash & Young, Poco, Grateful Dead), страсть к которой их и объединяла. Но главным образом, главным образом, их дружбу скрепляли азартные игры. Сказать по правде, жил ими только Дуччо; Марко ограничивался тем, что поддерживал увлечение друга и наслаждался вместе с ним ощущением безграничной свободы или даже, если можно так выразиться, освобождения, которое подобный поворот привнёс в их жизни. Дело в том, что ни один из них не принадлежал к семье, когда-либо, даже в доисторические времена, хотя бы краем задетой этим демоном: ни двоюродного деда, в пух и прах проигравшегося в баккара в салоне какого-нибудь фашистского аристократа, ни огромного состояния девятнадцатого века, в один миг ускользнувшего из рук прадеда, повредившегося умом после Великой войны. Игра была для них в новинку. Дуччо, к примеру, использовал её как кирку, при помощи которой хотел вырваться из золотой клетки (как тогда говорили), построенной вокруг него родителями, а перспектива промотать все их активы в игорных притонах и казино привлекала его как минимум не меньше, чем их самих – тот же процесс в магазинах одежды. И вообще, ему было пятнадцать, шестнадцать, семнадцать – что можно промотать в таком возрасте? Сколь бы щедрыми ни были родители Дуччо, еженедельно выделяя ему денег на карманные расходы (вдвое, плюс-минус, больше, чем у Марко), нельзя сказать, чтобы их щедрость могла проделать ощутимую дыру в семейном бюджете: в худшем случае, оказавшись на мели, он мог оставить в Mondo Disco, магазинчике грампластинок на виа деи Конти, снабжавшем их с Марко импортными записями, долговую расписку – и рассчитаться с этим долгом самостоятельно всего за пару недель, да так, что родители ничего не замечали.
Вот только в основном он побеждал. Он был хорош. В дружеском покере (тех невинных субботних посиделках, где можно выиграть от силы двадцать тысяч лир) ему не было равных, и потому, а отчасти и благодаря дурной славе, со временем превратившей Дуччо в Неназываемого, его вскоре попросту перестали пускать. Марко пускать не перестали, и какое-то время он продолжал садиться за стол, постоянно выигрывая, пока сам не бросил эту мелочёвку, чтобы последовать за другом на более профессиональную стезю. Поначалу это были лошади. Будучи несовершеннолетним, Дуччо Киллери не мог попасть ни в подпольные игорные притоны, ни в казино, но на ипподроме «Мулина» документов не спрашивали. К этому у Дуччо тоже оказался талант, причём не случайный, поскольку он уже не раз прогуливал уроки, чтобы поглядеть лошадей на разминке, и проводил всё утро на ипподроме в компании мучимых катаром стариков, знакомивших его с тайнами рысистого царства. А рядом с ним на этих бесценных утренних уроках, послеобеденных заездах в манеже или вечером на том же ипподроме, где Дуччо делал ставки на лошадей, которых успел посмотреть, или фаворитов экспрессов, о которых только слышал, всё чаще и чаще стал появляться Марко. И снова друзья выигрывали гораздо больше, чем проигрывали.
Однако, в отличие от Марко, который всё же не оставлял ни прочих друзей, ни спорта, ни интереса к девушкам, а семью старался держать в неведении о своих делах – иными словами, не отказывался от возможного блестящего будущего, которое ему наперебой предсказывали, – Дуччо воспользовался азартными играми, чтобы окончательно порвать с участью сытого буржуа. И если поначалу его глубоко ранило внезапное открытие, что теперь он стал Неназываемым, то впоследствии он научился обращать этот факт в свою пользу. Да, бывшие друзья сторонились его как чумы, но он по-прежнему ежедневно виделся с ними в школе, а поскольку Флоренция – всё-таки не Лос-Анджелес, время от времени случайно встречал их на улице, в кино или в баре. Он прекрасно понимал, что любая его фраза обладает сверхъестественной силой анафемы, а с учётом того, что дурное рано или поздно случается с каждым, его «неплохо выглядишь» и «ты что-то сам не свой» представляли одинаково смертельную опасность, сражая собеседника наповал. Как бы это странно ни звучало, в конце семидесятых годов двадцатого века мальчишки и вправду верили, что у Дуччо Киллери дурной глаз. Но не Марко, разумеется, и потому вопрос, который ему задавали все вокруг, каждый раз был одним и тем же: «Зачем ты вообще с ним общаешься?» И ответ тоже был неизменным: «Потому что он – мой друг».
И все же, хоть Марко никогда бы в этом не признался, у него имелись и другие, куда менее невинные причины общаться с Дуччо. Одной из них, как мы уже сказали, были азартные игры: рядом с другом Марко почувствовал невероятный прилив адреналина, заработал денег и обнаружил целый новый мир, о котором не догадывались ни его рафинированная мать, ни кроткий отец, ни сестра с братом – пока первую, Ирену, на четыре года старше, с головой накрывали собственные неурядицы в личной жизни, второй, Джакомо, чуть младше, сгорал от ревности. Другая причина была безнадёжно нарциссической. Тот факт, что он продолжал общаться с персоной нон грата, ему прощали: за ум, за чудный характер, за щедрость – в общем, независимо от причины Марко имел право идти против диктата толпы, не подвергаясь за это никаким санкциям, и любоваться собой в свете этого права ему нравилось. Собственно, если честно, этим и ограничивался круг причин, по которым он на протяжении многих лет продолжал общаться с Дуччо Киллери, а те, что питали их старую дружбу, одна за другой сходили на нет. По правде сказать, Дуччо сильно изменился, а любые изменения, как тогда только начинал понимать Марко, – к худшему. Выглядел он теперь довольно неопрятно: когда говорил, из уголка его рта тянулась белёсая струйка слюны; волосы цвета воронова крыла покрылись жирной коркой и перхотью; он редко мылся и частенько пованивал. Со временем Дуччо утратил интерес к музыке: Англия возрождалась – появились Clash, Cure, Graham Parker & the Rumour, целый сверкающий мир открыл слушателям Элвис Костелло – но ему было плевать. Он больше не покупал пластинки и не слушал кассеты, которые записывал для него Марко, не читал книг и газет, кроме «Конного спорта». Речь его скатилась до скудного, совершенно чуждого ровесникам лексикона: «желаю здравствовать», «окей» (или даже просто «ок»), «с превеликим удовольствием», «мораль сей басни», «всего наилучшего», «в некотором смысле», «всенепременнейше». О девушках он тоже не задумался, довольствуясь проститутками из парка Кашине.
Нет, Марко по-прежнему любил его, но как друг Дуччо Киллери более не имел практического значения – и вовсе не из-за дурной славы Неназываемого. Напротив, пользуясь собственной безнаказанностью, Марко яростно, даже почти героически продолжал бороться с этой славой, особенно если речь шла о какой-нибудь девушке, которая ему нравилась: вы что, совсем чокнулись, говорил он, не понимаю, как можно в это верить. А когда ему предъявляли список бедствий, горестей и болезней, вызванных одной лишь встречей с Дуччо, Марко повторял свои обвинения и гневно выкрикивал решающий аргумент: да Господи Боже, хоть меня возьмите. Я ведь с ним общаюсь. И ничего со мной не случилось. Вы общаетесь со мной – и ничего. Так какого хрена вы языками чешете?
Но избавиться от плотного кокона, затвердевшего вокруг Дуччо Киллери, было уже невозможно. Потому-то, чтобы опровергнуть рассуждения Марко, и возникла теория глаза бури. Она гласила: если тому, кто оказался в центре вихря, сметающего с лица земли целые города, удаётся избежать тяжких последствий, то и тому, кто тесно общается с Неназываемым, как это делал Марко, ничего не грозит; но стоит произойти малейшему периферийному контакту – случайно столкнуться на улице, проехать мимо в машине, даже просто махнуть издали рукой – и поселению конец: ураган его попросту уничтожит. На том и порешили: друзья Марко продолжали подшучивать над ним и всерьёз верить в несчастья, вызванные бароном Субботой (ещё одно прозвище, прилипшее к Дуччо Киллери, наряду с Лоа, Бокором, Мефисто и Калипсо), а сам Марко Каррера – продолжать с ними общаться, при каждом удобном случае обвиняя в суеверии. Так было достигнуто единственно возможное равновесие: теория глаза бури.
Эта штука (1999)
Аделино Вьесполи
виа Каталани, 21
00199 Рим
Италия
для Марко Карреры