Игорь тоже мечтал о своем: есть мать и отец. Он скоро увидит Асю. Он поправится и опять будет играть в баскетбол. Ух как он будет отчаянно играть — он теперь знает цену земным удовольствиям! У него теперь есть хороший друг — настоящий побратим. То, что пережито с Василием, останется навсегда. Хороший он парень. Правильный. Напрасно обзывал его сухарем. Честность и прямота у него действительно в крови. Если б не Василий, неминуемо погиб бы. Его воля спасла обоих.
И вдруг Яновский вспомнил. Он сначала хотел прогнать эти мысли, увильнуть от них, скрыться. Он пытался уверить себя, что это было в бреду, в беспамятстве. Но мысли, упрямые и цепкие, безжалостно впились в мозг и не уходили: «Нет, ты хотел его бросить. Помышлял даже убить. Какой же ты ему друг! Это он для тебя сделал все. А ты — сволочь. Как ты будешь жить с ним рядом? Осмелишься ли смотреть ему в глаза? Что бы ты ему ни говорил, это будут слова Иуды!»
Яновский помрачнел. Он мучительно искал выхода. «Признаться во всем Панаеву? Но это значит отдать себя на суд людей. Это значит признать себя перед всеми подлецом. Померкнет радость спасения. Всеобщее презрение будет страшнее пустыни. Если жизнь станет мукой, зачем было выходить из песков? Для чего нужно было переносить все эти страдания? Но ведь можно об этом и не говорить. Знаю об этом я один. Буду молчать — и на этом конец страданиям».
Яновский посмотрел на Василия: простое некрасивое лицо, тяжелые скулы, суровые темные глаза — обыкновенный заводской паренек-работяга! «А насколько он чище и прочнее меня, — с горечью подумал Игорь. — Ну почему этого нет во мне?»
Яновский глядел на Василия и понимал: после того, что с ним случилось, он уже не сможет жить, как прежде. Чувство превосходства над окружающими, сознание своей исключительности сгорело и осталось в пустыне. Наступает иная жизнь, и входить в нее с подлыми мыслями нельзя. Будет стыдно и тяжело, по нужно решаться. Нужно бросить остатки прошлого здесь, на краю пустыни, чтобы из них не выросли старые пороки.
— Прежде чем уйти отсюда, я хочу признаться тебе в большой подлости, — взволнованно и быстро, чтобы не передумать, начал Игорь. — Я хотел бросить тебя в пустыне. Я даже хотел убить тебя.
Панаев слушал спокойно. Не поднимая головы, он чертил что-то веточкой на песке. Игорь ждал. Наконец Василий промолвил:
— Я знал об этом.
— Откуда ты мог знать?
— Я видел по твоим глазам.
— Не может этого быть!
— Может. И вот тебе доказательство. Ни комара, ни синицы не было. Я их выдумал. Я убеждал тебя, что спасение близко, и ты забывал о своих намерениях. Но я это делал не из страха. Мне очень жаль было твоих стариков. Ты без меня не выбрался бы.
Игорь был потрясен. Наконец спросил:
— Ты меня презираешь?
— Да.
— А я тебя уважаю. Я не вру. Раньше я тебя тоже презирал. Но после всего этого понял, что ты настоящий, хороший парень. Мне хотелось бы стать твоим другом. — Голос Яновского дрожал от волнения.
Панаев молчал.
— Что я должен сделать, чтобы стать твоим другом?
— Сменить идеологию, — серьезно сказал Василий.
Игорь медленно произнес:
— Мне кажется, моих прежних взглядов больше нет. Они сгорели, остались в песках… Ты поверь только…
И вдруг Яновский от этого напряженного и неприятного разговора, оттого, что он состоялся, почувствовал облегчение. Он будто сбросил тяжелый груз. Наступившая легкость так и подмывала сделать что-то особенное. Он вскочил, вскарабкался на крайний бархан. Махая высоко поднятыми над головой руками, закричал:
— Прощай, пустыня! Спасибо тебе! Я никогда тебя не забуду! Ты добрая — слышишь? Добрая-а-а! Ты дала мне друга! — Он еще несколько минут радостно смотрел в бескрайнее море песков. Потом спустился и устало, но все же весело сказал: — Ну что ж, пойдем, Вася. Надо добираться в полк — там о нас беспокоятся.
НОВЕНЬКИЙ
Мечников не понравился старшине Рябову с первой встречи. Новичок должен вести себя тихо, даже немного боязливо. А этот вошел в казарму, как в собственную квартиру. Осмотрел расположение роты, побывал в кладовой, умывальнике, в комнате быта и, возвратясь к своей кровати, заключил:
— Служить можно. — Помедлил и добавил: — Вполсилы.
«Сачок, — отметил про себя старшина. — Здоровый, как конь, а уже силы распределяет».
Молодой солдат действительно отличался от щуплых первогодков. Он был высок, гимнастерка туго обтягивала мускулистую грудь и спину. Лицо грубоватое, взгляд прямой, колючий, на стриженной под машинку голове топорщатся жесткие и прямые, как иголки, волосы.
— Куда же вторую полсилу девать будете? — сдерживаясь, вкрадчиво спросил Рябов.
— Найдем применение! — Мечников ответил громко, ничуть не смутившись, чем разозлил старшину окончательно.
«Не повезло, — с тоской подумал Рябов, — были в роте люди как люди, а теперь вот, нате вам, — ходячее чепе».
Старшина служил на сверхсрочной двадцатый год и хорошо знал, каких неприятностей можно ожидать от молодого солдата, который так вольничает с первого дня. Рябов был тверд в своих решениях и оценках. Переубедить его в чем-либо еще никому не удавалось. В службе он руководствовался одним взятым раз и навсегда образцом — своим первым учителем старшиной Бондаренко, с которым свела его судьба еще в полковой школе. В кругу сверхсрочников Рябов не уставал повторять:
— Он из меня человека сделал. Всю дурь и гражданский шурум-бурум из башки выбил. Моя бы воля, я б его портрет рядом с маршалами повесил. А что, неверно говорю? Верно! У старшин что и у маршалов, — дел по горло! А ответственности!!!
Рябов, храня традиции своего учителя, держал солдат в строгости, любые проявления своевольства пресекал беспощадно, приговаривая при этом: «Сами после спасибо скажете».
Обиженные между собой звали его «крабом». Старшина приземист и крепок. Он немножко похож на киноартиста Пуговкина — только еще пониже ростом. Лицо у старшины коричневое — дубленное солнцем, омытое дождями. Но самое характерное в его внешности — пронзительные, всевидящие глаза. Уж они-то — подлинное зеркало старшинской души, особенно в гневе, когда кто-либо из солдат допускает «неположенное».
Рябов сталкивался с Мечниковым редко. Начинался рабочий день, солдаты уходили на стрельбище, в поле, к спортивным снарядам, а старшина оставался в опустевшей казарме: «гонял» наряд, наводил порядок, сдавал или получал имущество. Однако каждый раз, встречаясь с Мечниковым даже мельком, Рябов оставался озадаченным. Бросит Мечников мимоходом какую-нибудь фразу, и долго потом старый служака мучается, недоумевая: «К чему это он сказал? Насмешничает? Критику наводит?» Правда, ничего «неположенного» Мечников не допускал. Просто тон у него какой-то не такой и держится очень уж независимо.
У старшины были свои методы разгадывать людей. Он был твердо убежден, что подлинная суть человека открывается в работе, в отношении к делу. И чем труднее и неприятнее работа, тем лучше. Поэтому когда нужно было сделать что-либо особенно тяжелое, Рябов непременно вспоминал Мечникова. Не потому, что хотел ему досадить, а просто чтобы раскусить.
Однажды прошел сильный дождь. Земля пропиталась водой, раскисла. Солдаты хоть и скоблили подошвы о решетку, лежавшую перед входом в казарму, все же натащили много грязи. Она тянулась мокрой, липкой дорожкой от входной двери по всему коридору и чернела даже в спальной комнате между кроватями.
— Рядовой Мечников, помогите наряду мыть пол. — Старшина говорил обычным глуховатым голосом, и никто не заметил, что он с усилием добивается внешнего спокойствия.
— Есть! — солдат ответил, как всегда, громко и четко и пошел готовить воду и тряпку.
Мечников скреб доски до самого отбоя, а старшина возился в кладовой, заходил в казарму проверить порядок в тумбочках, учил дежурного заправлять шипели на вешалке, смотрел, как закреплены вещевые мешки под кроватями. У него был вид человека, поглощенного обычным будничным делом. Но в действительности Рябов придирчиво наблюдал за Мечниковым: как тот приступил к работе, хорошо ли моет пол, что у него на лице — обида, отвращение?
Мечников удивил старшину. Он мыл пол не так, как все, — воду менял часто, доски оттирал до блеска. Выстругал ножом палочку и выскреб застарелую пыль на плинтусах, обтер мокрой тряпкой ножки кроватей, вычистил угол за печкой, а дверцы печки и ее макушку вымыл дважды. В общем, сделал то, что мог бы спокойно не делать, от него это не требовалось. Больше всего старшину поразило то, что Мечникова не пришлось подгонять. Наблюдений старшины он, конечно, заметить не мог, работал вполне самостоятельно.
Перед вечерней поверкой солдаты, собираясь на построение, толпились у двери. Они удивленно оглядывали преобразившуюся казарму, с любопытством следили за Мечниковым. Кто-то восхищенно сказал:
— Вот дает!
Рябов подошел к Мечникову, похвалил:
— Вы хорошо поработали, рядовой Мечников…
Старшина хотел объявить солдату благодарность тут же, при всех, но Мечников, как всегда, озадачил его своим ответом:
— Иначе принципы не позволяют.
— Какие принципы? — не понял Рябов.
— Мои, личные. Ведь каждый человек живет и работает по каким-нибудь моральным принципам.
— Чего-то ты загибаешь, — неуверенно произнес старшина, не замечая перехода на «ты». — Загибаешь. Моральный кодекс у нас один для всех.
— Один — это общий, по которому партия людей воспитывает. Но вот, скажем, честность или, например, справедливость? — Мечников улыбнулся и закончил: — Здесь, мне кажется, кое у кого свои взгляды…
Старшине показалось, что солдат как-то особенно выделил слово «справедливость». «В меня метит», — подумал Рябов.
— Разрешите идти? — спросил Мечников.
— Идите.
«Уловил, значит, мое отношение. Неспроста в меня этой справедливостью ширнул. А есть ли в кодексе такое слово?»
Рябов пошел в кладовую, где лежали его тетради, учебники, по которым он готовился к политзанятиям. Там было тихо, звуки смягчались плотными занавесками, закрывавшими полки. Пахло одеждой, сапогами, мылом и махоркой.