— Видел, — односложно ответил Сеня.
— И какой он?
— Маленький и картавит.
Сеня Ленина не видел, но слышал разговоры от тех, кто видел. Сейчас Забеля будет возмущаться, скажет, что Ленин не может быть маленький, он непременно великан двух метров в высоты, с голосом зычным, таким, что пробирает до печенок.
Но у Забеля ответ принял и выкатил следующий вопрос.
— Почему рабочие европейских стран так медлят с революцией?
Хороший вопрос. Может быть, потому, что они уже пробовали революцию и им не понравилось?
Что такое революция для европейца? Гильотина на площади, баррикады в переулках. И мокрая от крови мостовая. И мертвые дети, лежащие на улицах. Может быть, их пугают эта картины? Почему же нас они не пугают? Почему мы вдруг стали такими нечувствительными к горю и смерти?
— Рабочие европейских стран привыкли к рабскому подчинению, им нужен пример и помощь интернационального пролетариата.
— Это мы можем, — со знанием дела кивнул Забеля.
Уж конечно. Научить кого-то тому, что мы сами не умеем — это мы завсегда пожалуйста.
— Чем продналог лучше продразверстки?
— Продналог в отличие от продразверстки позволяет крестьянам планировать хозяйственную деятельность на год, — объяснил Сеня. А это знание откуда выскочило? Из каких глубин памяти? Тоже слышал где-то в разговоре? Прочел в газете?
— А вот еще вопрос…
— Вот что Забеля. Ты мне вопросы задавал, а теперь я тебя буду спрашивать. Скажи-ка ты мне, Забеля, как ты понимаешь нашу с тобой задачу в городе Окуневе.
Задачу свою и Борисова Забеля понимал четко.
— Обеспечить бесперебойную поставку продовольствия в Москву.
— А то, что продналог введен весной, то есть тогда, когда у крестьян нет урожая, а только семенное зерно — это как?
Забеля ничуть не смутился. Понятное дело, испытывает его товарищ уполномоченный.
— А это, знаете, наверху виднее. Небось, припрятали мужички сколько-то зерна. Хватит и на налог, и на посевную.
— Хватит, — согласился товарищ Борисов, — конечно, хватит, не может не хватить.
У крестьян закрома безразмерные.
— А ты, Забеля, сам-то откуда?
— Архангельские мы, — заулыбался Забеля, — вожегодская губерния. Деревня…
Да на кой ляд мне твоя деревня? Сеня смотрел на обветренное лицо Забели. Если снять с него эту шинельку, да надеть крестьянский зипун, да дать в руку косу — и будет тот самый мужичок, о бессознательности которого он сейчас так безапелляционно рассуждает.
3
Утомленный идейными разговорами, на одной из остановок Сеня сошел с поезда. Протолкался между спекулянтами и провожающими, пошел гулять по городу. Городок небольшой, провинциальный.
— Не отстать бы нам, товарищ Борисов!
— Не отстанем!
Забеля брел за Сеней, крутил головой — то на девушку засмотрится, то на резные наличники. И потерял Сеню из виду.
А Сеня оглянулся и огородами побежал к реке. Прошел по набережной, потом переулками и… вышел обратно к поезду и столкнулся лицом к лицу с Забелей.
— Воздухом дышал, — буркнул в ответ на вопрос Забели, купил в привокзальном киоске местную газету «Красный Север» и вернулся в купе.
4
Читая газету, Сеня видел все шулерские уловки новой власти. Все ее нехитрые хитрости, на которые могли купиться только очень недалекие, темные и забитые люди. Но он видел и другое — мощь и энергию, которая как будто прорывала насквозь желтоватый газетный лист. Никак нельзя было не поддаться этой энергии. Нельзя было не впустить ее в свое сердце.
Именно тогда, в том самом купе, под стук колес и шорох газеты, началось превращение московского вора Сени Жука в сильного, умного и уверенного в своей миссии коммуниста Борисова.
5
— Товарищ Борисов, расскажите о себе.
— Лучше ты, Забеля, расскажи про себя.
— А что про меня рассказывать? История моя обыкновенная.
История у него была и впрямь самая что ни на есть обыкновенная. Родился в деревне Наволок на юге Архангельской губернии. Про это Борисов уже знал. Отец его воевал в Германскую, дошел до Рейна. Привез с войны трофейную швейную машинку «Зингер». Обшивал все окрестные деревни. Жил не то чтобы богато, а все-таки был зажиточен. Поэтому, когда пришла пора жечь барские поместья, за неимением оных пришла деревенская беднота к Забеле-старшему. Пришли мужички, а сами смущаются, мнутся у дверей. Однако вывели его за баню, поставили в крапиву, собрались вроде как кончать его. Но он дядька головастый и языкастый, как-то отбрехался, отпустили его с миром. Единственное, предупредили — сей же час уходи из деревни и не возвращайся. Ну, делать нечего, ушел Леонид Забеля в сторону Архангельска, имея в планах податься в работники, а как все успокоится — вернуться домой.
Сунулись мужички в дом, на предмет чего пограбить, а их на крыльце встретили младшие Забеляки — Алексей да Дмитрий. В руках берданки. В глазах — отчаянная решимость.
— У, кулачье отродье, — послышалось из толпы.
Берданка в руках у Дмитрия грохнула. Из толпы застонали. Есть первый раненый. Начало положено.
— Ты что, Дмитрий, ошалел, по живым людям стрелять? — изумились в толпе.
— Где тут люди? — загремел Дмитрий, — не вижу людей. Вы — скоты, а не люди. Вам волю дай, на четвереньки встанете и замычите.
— Да что с ними валандаться, кончать их! — предложил кто-то, — и отца зря отпустили, догнать надо.
Дмитрий не торопясь, перезарядил берданку и сказал:
— Кто первый шаг сделает, того и положу. А потом свиньям скормлю.
Помялись мужички и разошлись.
Вечером братья держали совет. Младший, Алексей, предложил уходить. Дмитрий же считал, что они в меру пуганули бедноту и больше к ним никто не сунется. Дмитрию было под тридцать и он считал существующий порядок вещей незыблемым. Ему казалось, что бунт бедноты — это что-то случайное, дуновение ветерка в ясный день. И дальше снова будет припекать солнце. А Алексей, хотя и был почти в два раза младше, а может быть, именно в силу своей молодости, был более чутким и видел, что ветерок этот предвещает немалую бурю. И не испытывал никакого желания под эту бурю встать. А еще у него мелькала мысль, пока не до конца им понятая — оседлать эту бурю и прокатиться на ней. Авось занесет куда-нибудь поинтереснее, чем деревня Наволок Вожегодского уезда.
Разговор между братьями вышел сердитый.
Дмитрий попытался даже было прикрикнуть на брата, но тут уж Алексей встал, взял берданку и сказал:
— Бог тебе судья, Дмитрий, он и помощник. Я с тобой спорить больше не желаю.
Дмитрий аж заскрипел зубами от злости.
— Я с тобой спорить тоже не собираюсь, а только теперь, когда батька ушел, я старший в доме.
— Ты старший, вот в доме и распоряжайся. А за порогом твоя воля заканчивается. Так уж я пойду поскорее за порог.
Ругались еще часа два, до самой темноты.
А потом решили так. Алексей постарается нагнать отца и с ним пробраться в Архангельск. А Дмитрий останется на месте, сторожить дом. Его положение осложнялось тем, что его жена, Марьяна, была беременна и срок рожать уже подходил. Длинный пеший переход до Вожеги она могла бы и не осилить. За этим разговором досидели до первых петухов.
На всю жизнь Алексей Забеля запомнил тот разговор.
Простились уже сердечно, обнялись на прощание.
Отца он не нагнал, хотя дорога в Архангельск была одна.
Уже потом, кружным путем от одного случайно встреченного в Москве земляка Алексей узнал, что через два дня мужички вернулись, дом сожгли, а Дмитрия и Марьяну закололи вилами и бросили тела прямо перед домом.
Но к тому времени, как Алексей узнал про это, за его плечами уже было тысячи километров военных перегонов, несколько фронтов, побывал он и на Дону и в Чехии, был дважды ранен и оба раза — легко, в плечо и в ногу. Такие ранения даются больше для почета.
Про убийство брата и его жены он говорил спокойно, как о факте давно предрешенном и неизбежном.
— Неужели тебе не хочется найти убийц, наказать их, отомстить?
Забеля пожал плечами.
— Знать судьба такая была у Дмитрия — получить такую смерть ради революции.
— Что, твой брат был кулаком?
Забеля уставил на Борисова свои оленьи глаза.
— Нет.
— Так какая же в этом справедливость? За что он принял такую смерть?
— За то, что встал на пути у революции.
— А Марьяна за что? А ребенок ее, который на свет не появился?
— За то же самое. Революция, она ведь не разбирает, карает любого, кто встает на ее пути.
— Да уж, это точно, — согласился Борисов, — не разбирает.
Ночью он долго не мог заснуть.
Вот она, эта буря, которая громыхает уже четвертый год и никак не успокоится. Встанешь у нее на пути — тебя поднимает, как пушинку, и разобьет оземь. А можно только держаться от нее в стороне, или лететь вместе с ней туда, куда нужно ей.
Удержаться в стороне у него не получилось. А значит, остается лететь вместе с ней.
Куда она его принесет?
Борисов слушал негромкое дыхание спящего Забели и думал о том, что этот же самый Забеля, если бы он узнал, что он никакой не Борисов, не задумываясь, достал бы свой револьвер и застрелил бы его в упор.
И ни один мускул на его лице не дрогнул бы. Ни единая тень сомнения не упала бы на его лицо. Ни одна нотка вины или раскаянья не прозвучала бы в его душе.
Будьте как дети, ибо их есть царство небесное.
Эх вы, дети революции, во что вы превратили наше царство?
Странно, но мысль о побеге больше не посещала Борисова. Он как будто почувствовал, что судьба упрямо гонит его вперед, не позволяя свернуть с пути, на котором он оказался так странно и так случайно.
Да полно, случайно ли? Может быть, вся жизнь Сени Жукова была только подготовкой к тому, чтобы он превратился однажды в коммуниста Борисова, как жизнь гусеницы — лишь подготовка к тому, чтобы однажды взмахнуть крылами и влететь к небу ярко-красной бабочкой. Недолог век бабочки, всего день ей летать. Но летать, летать!