— Хм… — сказал Зароно. — Что ты хочешь сказать этим…
Зароно похолодел. В самом деле, джунгли были удивительно безмолвны. Никто не ожидал найти на маленьком острове больших зверей, но ведь должно же быть слышно пение птиц, шорох пробегающих ящериц и ползущих крабов, шум листьев качающихся пальм. Не было слышно ни звука, как если бы джунгли задержали дыхание и смотрели невидимыми глазами.
Зароно выругался, но тут же собрался с мыслями. Занятые прокладкой пути через заросли, люди еще ничего не заметили. Зароно сделал знак Менкара держать язык за зубами и пошел за отрядом. Но чувство, что за ними наблюдают, не прошло.
К полудню корсары достигли цели. К своему удивлению, пробившись через плотные заросли, они оказались на открытом месте. Джунгли окончились неожиданно, как будто боялись пересечь невидимую границу. За этим барьером почва была ровная и песчаная, поросшая жалкими кустиками чахлой, бледной и бесцветной травы. Менкара и Зароно обменялись многозначительными взглядами.
В центре этой мертвой зоны возвышалось таинственное строение, от которого они пришли в восхищение. Зароно не мог угадать его назначение: оно с одинаковым успехом могло быть и гробницей, и храмом, и хранилищем. Это было тяжелое квадратное здание из грубого, необработанного камня, которое, казалось, поглощало весь падавший на него свет, так что его контуры были едва различимы.
Строение было грубой кубической формы, но его поверхность была не просто квадратная, а состояла из множества плоскостей и изгибов неправильной формы, ориентированных в самых разных направлениях. В них не было симметрии. Все было так, как если бы каждую часть проектировал свой архитектор, или здание было составлено из обломков других построек, собранных наугад в разное время и в разных странах.
Черный храм — если это был храм — высился перед ними в призрачном свете. Зароно почувствовал ледяное прикосновение ужаса, не испытанное никогда прежде. Атмосфера страха, излучаемая черным строением, охватила даже этого головореза со стальными нервами. Мигая, он смотрел на него, стараясь отыскать источник этого ужаса, который сдавил ему грудь, сжал сердце.
В храме было что-то неправильное. Такого стиля он не встречал нигде никогда за свои долгие странствия. Даже призрачные гробницы Стигии не были такими чужими, как этот блок черных камней. Казалось, что строители следовали некой нечеловеческой геометрии — некоему неземному канону в пропорциях и проекте.
Серое лицо Менкара было покрыто каплями пота. Он прошептал как бы про себя:
— Все так, как я и думал. Здесь справляли ритуал З'Фоума. — Он содрогнулся. — Я не слышал, чтобы этот темный культ возвращался бы за последние три тысячи лет…
— Что ты там бормочешь, желтая собака, — заорал Зароно, разозлившись от страха.
Стигиец посмотрел на него широко открытыми глазами.
— Защитное заклинание, — прошептал он. — Большой силы. Если бы какой-нибудь глупец вздумал войти в пределы храма без контрзаклинания, его присутствие разбудило бы то, что спит внутри.
— Ну? Ты знаешь такое контрзаклинание?
— Слава отцу Сету, знаю. Мало известно о пралюдях, змее-человеках Галусии. Но из этого малого, что мне известно, я могу составить контрзаклинание, хотя я не могу сделать действие его долгим.
— Достаточно долгим, чтобы очистить эту гробницу, я надеюсь, — сказал Зароно. — Сделай все, что можешь.
— Тогда идите в лес, вы и ваши люди, и отвернитесь от меня, — сказал Менкара.
Зароно увел своих корсаров обратно в лес, где они стали в кучу, спинами к открытому пространству. Они слышали, как голос Менкара произносил слова на неизвестном языке. Что он делал еще, он не знали. Но свет, проникающий сквозь листву, мигал, как бы закрываемый тенью. Голос мага казался эхом других нечеловеческих голосов, которые говорили сухим, скрипящим тоном, как будто их гортань не была приспособлена для человеческой речи. Земля слегка дрожала и свет слабел, как будто облако закрывало солнце…
Наконец Менкара слабым голосом сказал:
— Идите!
Зароно нашел, что стигиец выглядит постаревшим и усталым.
— Спешите, — пробормотал он. — Контрзаклинание действует не долго.
Бледный и в поту Зароно и Менкара пошли в храм. Внутри было мало света, и лишь немного проникало через открытые порталы, и черные грубые камни поглощали этот свет без отражения.
В дальнем конце комнаты неправильной формы возвышался огромный черный алтарь, и на его вершине стоял идол из серого камня. В идоле сочетались черты человека и жабы, с ясно подчеркнутыми мужскими чертами. Жабоподобный, с мерзкой бородавчатой кожей, восседал он на вершине алтаря. Поверхность серого камня была грубой и шершавой на ощупь, как будто камень гнил и облезал.
Беззубый рот идола был слегка раскрыт в бессмысленной улыбке. Надо ртом — пара отверстий соответствовала ноздрям, и над ними семь круглых камешков, вставленных в ряд, соответствовали глазам. Семь камней слабо отражали свет, падающий с портала.
Содрогнувшись от космического ужаса, излучаемого идолом, Зароно отвел глаза. Перед алтарем лежали две небольшие сумки, из старой кожи. Одна была разорвана сбоку, и сверкающий поток камней вытек из нее, бросая роскошные отблески на каменные стены, сверкая в полумраке, как проглянувшее через покров облаков созвездие.
Под сумками с алмазами лежала огромная книга, с переплетом из шкуры рептилии и бронзовыми застежками, позеленевшими от старости. Размеры рептилии, кожа которой служила переплетом, были таковы, что на земле у нее не нашлось врагов. Два человека молча обменялись торжествующими взглядами. Зароно осторожно, чтобы не просыпалось ни одного камня, поднял разорванную сумку. Менкара склонился над книгой, поднял ее и прижал к сердцу. Его костлявое лицо пылало, и в глазах было выражение странного, дикого экстаза. Не произнеся ни слова и не обернувшись назад, они выскочили из храма, пересекли открытое место и присоединились к корсарам, в страхе ожидавшим их на краю джунглей.
— Обратно на корабль, и как можно скорее, — сказал Зароно.
Все поспешили назад по прорубленной ранее просеке, с радостью оставив позади хранилище древнего ужаса, в котором еще теплились злые силы, и стремясь вдохнуть теплого воздуха сверкающего на солнце моря.
7. ПЫЛАЮЩИЕ ГЛАЗА
После перенесенных ужаса и гнева, принцесса Чабела относительно успокоилась. Она не знала, почему вассал Зароно выступил против своего повелителя и уничтожил королевскую яхту, и зачем корсар взял ее в плен. Но она больше не была парализована страхом, поскольку, по крайней мере, ее руки были свободны.
Зароно запер ее в маленькой каюте, связав ее руки за спиной шелковым платком. Прозрачный алый шелк, казалось, совсем не подходил для этой цели, но Зароно научился у странствующего вендийского менялы вязать такие узлы, которые не поддавались и самым ловким пальцам, а алая ткань, при своей легкости оказалась прочной как пенька. В обеденное время Зароно сам пришел в каюту и развязал ей руки, но потом снова связал. Он отказался отвечать на ее вопросы.
Чабела, однако, носила за поясом маленький ножичек. У высокородных зингарских женщин был обычай носить при себе такие лезвия, чтобы покончить с собой, если не удастся спасти свою честь.
Находчивая девушка нашла своему ножичку другое применение. Приложив немало усилий, ей удалось достать нож из-за пояса. Она вставила его ручку в щель между иллюминатором и подоконником. Она обнажила лезвие и, встав спиной к ножу, прижала запястье к лезвию.
Задача была нелегкой, поскольку она не могла видеть за спиной на таком близком расстоянии, и время от времени она ощущала болезненное прикосновение острой стали. И до того, как она разрезала шелк, ее запястья были скользкими от крови. Но наконец руки освободились.
Чабела вынула нож, вложила его в ножны и спрятала за пояс. Двумя кусочками шелка она перевязала маленькие, кровоточащие порезы на запястьях.
Как теперь ей воспользоваться полученной свободой? Услышав последние команды, она догадалась, что Зароно покинул судно. На борту осталось всего лишь несколько человек, но Чабела знала, что у двери ее каюты поставлен суровый часовой, так что в любом случае этот выход был бесполезен.
Оставался иллюминатор, в котором виднелось спокойное море, кремового цвета побережье и несколько пальм, вознесших изумрудные вершины к ясному небу.
На свое счастье Чабела была значительно сильнее, храбрее и мужественнее, чем большинство благородных дам Зингарского дворца. Многим из них и в голову бы не пришло, что сделала через минуту Чабела.
Она открыла иллюминатор и завернула платье за пояс выше колен. Внизу, на расстоянии в несколько морских саженей лениво колыхалась волна.
Чабела спокойно вылезла в иллюминатор, повисла на руках и упала в воду, почти беззвучно, быстро вынырнула, отфыркиваясь и убирая с лица тяжелые черные волосы. Вода была довольно теплая, однако, холоднее горячего воздуха, и она сначала почувствовала себя неуютно. От соленой воды заболели порезы.
Но у Чабелы не было времени наслаждаться морской прохладой. В любую минуту праздно шатающийся по палубе матрос мог заметить ее и поднять тревогу. Над нею с высокого борта корабля блестели иллюминаторы. Выше, над перилами, виднелись мачты и оснастка, слегка качаемые ветром.
Где-то на палубе должен был находиться часовой, но в этот момент у перил никого не было. Если она будет плыть от кормы, то у часового будет меньше шансов заметить ее.
Она плыла долго. Чтобы не быть замеченной, она держалась на спине, держа над водой только лицо. Она плыла параллельно берегу, так чтобы корма заслоняла ее от остального судна. Устав, она отдыхала на воде, слегка двигая руками.
Наконец, корпус корабля удалился настолько, что фигурки людей на нем стали совсем неразличимы. Тогда Чабела повернула к берегу и энергично поплыла.
Дрожа от усталости, она скоро почувствовала под ногами дно и выбралась на желто-серый берег. Она дошла до тенистой пальмы и легла отдохнуть среди зарослей папоротника.