— Опоздали, дорогой, — съязвил радист. — Наше дело извозчичье. Новое время, новые песни, новые герои.
— Согласен с тем, — сказал старый моряк, — что всякое время выдвигает своих героев, но каждый из нас — винтик, приносящий пользу. Надо лишь уметь найти свое место, и жизнь станет куда содержательнее. Возьмите Александра Павловича Бочека. Он еще в мореходном училище мечтал стать полярником и осваивать неизученные земли.
Когда капитан умолк, в дверях кают компании появился Берзин. Его лысая голова сверкала под матовыми абажурами ламп, как гладко отполированный костяной шар. Тщательно подстриженная бородка сглаживала угловатость его удлиненного лица. Ничто так не отличало его от других пассажиров, как взгляд. На моряков и пассажиров смотрели глаза мечтателя.
Берзин был прост и отзывчив. Некоторые ошибочно принимали эти его качества за мягкотелость. Рассчитывая на нее, один из штурманов, еще у Карафуто, где пароход столкнулся с оторванными от берегов Сахалина ледяными полями, пытался уговорить Берзина вернуться назад. Штурман предпочитал плавать проторенным курсом в японские порты и в душе смеясь над Берзиным за его сухопутный вид, красочно изобразил ужасы зимовки в дрейфующих льдах.
Берзин внимательно разглядывал его и сожалеюще качал головой, когда тот передавал подробности полузабытых ледовых трагедий.
— Так, — мягко сказал Берзин, выслушав штурмана. — Встречался я и раньше с моряками... Вы трус или моряк? — в упор спросил он. Тем дело и кончилось.
Прошло двадцать суток, заполненных перезвонами машинного телеграфа и грохотом взломанных льдов.
Берзин переступил порог кают-компании.
— Веселитесь, товарищи, — подмигнул он. — Берег виден!
Моряки и пассажиры ринулись к иллюминаторам. Капитан взглянул поверх их голов.
— Ваша правда, Эдуард Петрович. — сказал он. — Долгожданный остров Завьялова. Осталось пятьдесят миль.
— Можно чемоданы укладывать! — обрадовались в кают-компании.
Капитан умерил восторг пассажиров.
— По чистой воде, — разъяснил он, — действительно на одну вахту ходу. Не забывайте про льды и не волнуйтесь. Через неделю будем в Нагаеве.
— Поздравляю, — повернулся он к Берзину.
Тот засмеялся.
— Не меня, — вас поздравлять надо.
«Сахалин» отвоевывал пядь за пядью. Моряки вели его напролом сквозь льды, решив, что лучше зимовка, чем позор ное отступление назад. Ибо двадцать пять пассажиров, которых вез пароход, были не совсем обычными пассажирами. На борту «Сахалина» находился штаб армии освоения горной Колымы: руководители, инженеры, геологи треста «Дальстрой», созданного по решению правительства.
Партия и страна поручили железному племени чекистов вдохнуть жизнь в огромный край вечной мерзлоты и головоломных загадок. Совнарком назначил директором Дальстроя Эдуарда Петровича Берзина.
10. Коррективы к лоции Давыдова
В лоции Охотского моря, принадлежащей перу знаменитого исследователя наших дальневосточных водных пространств и побережий гидрографа Давыдова, о бухте Нагаево упомянуто много и пространно. Не вдаваясь в подробности, интересующие прежде всего моряков, любознательный путешественник прочтет в ней следующие строки:
«В самой бухте Нагаево нет ни домов, ни селений, ни отдельных юрт; только на другой стороне перешейка, на берегу бухты Гертнера, близ берега моря находится несколько тунгусских летних чумов; сюда на лето из глухой тайги переселяется несколько семейств тунгусов для ловли рыбы и заготовки ее на зиму. С наступлением холодов и прекращением хода рыбы они бросают эти юрты и уходят вглубь материка для зимней охоты на пушного зверя».
1600 миль разделяют Владивосток и мертвые, в снежных шапках снегов на отвесных утесах, острова Тауйской губы, преграждающие путь кораблям, идущим в северо-западную часть Охотского моря. За островами скрыта в густых туманах длинная, будто огромный язык, бухта Нагаево, или, как называли ее в старину, бухта Волок. Отсюда казаки, приплывавшие с Амура за «мягкой рухлядью», волоком переправляли свои кочи на колымские притоки.
В бухте не бывает туманов, но подход к ней нередко в летние месяцы затянут слякотной мглой Тауйской губы. Капитаны не любят водить сюда корабли.
В навигационный период рейс из Владивостока в бухту Нагаево продолжается шесть суток. Сроки зимнего плавания впервые установлены моряками товаро-пассажирского парохода «Сахалин». Ровно через месяц после выхода из Владивостока «Сахалин» пробил узенькую дорожку в торосистых полях Тауйской губы и стал рядом с зимующими у «ворот» бухты грузовыми пароходами «Свирьстрой» и «Дашинг».
Первый в истории ледовый поход в сердце Охотского моря был закончен.
Каменные вершины обрывистых сопок мрачно нависли над пароходом. Пурга замела их голые склоны, утопила в сугробах отлогую тропу у подножья, стыдливо запорошила убогую декорацию берегов — побитый морозом кустарник и мохнатую загородь радостно-зеленого ползучего кедра-сланника.
5 февраля 1932 года Берзин сошел на обледенелую землю бухты Нагаево.
— Коррективы к лоции Давыдова необходимы и весьма существенны, — удовлетворенно сказал он, обводя взглядом угол бухты, где, трепеща на ветру парусиновыми стенами, раскинулись кварталы палаток. Несколько деревянных и фанерных домиков на самом берегу дополняли эту картину.
Так выглядел поселок треста «Цветметзолото». Остряки назвали его «Ситцевым городком».
Никто из местных руководителей никогда всерьез не думал о возможности и необходимости постройки города на пуржистых берегах бухты, отрезанной шесть месяцев в году от всего мира. Люди, приехавшие сюда, чувствовали себя на бивуаке. К Утинке, к Таскану, к Среднекану, к Орутукану, к несметным колымским россыпям были направлены их помыслы.
Последние палатки «Ситцевого городка» граничили с тайгой. Тайга подступала к реке Магадан, впадающей в бухту, простиралась на сотни километров вглубь материка, глухая, непроходимая.
Будущее Колымы не трогало представителей различных организаций, ведавших снабжением края. Кроме разговоров о жутком бездорожьи, невыносимых морозах и губительных наледях они ничего не смогли сообщить Берзину.
Дальстроевцам пришлось начинать сызнова. На просторной колымской земле не было никакого порядка. Порядка не было и в Нагаеве. Грузы, доставленные морскими пароходами, валялись на берегу под сугробами снега. Ни одна тонна грузов не была отправлена в тайгу. Отряды приискателей, вышедшие на прииски, остались за Яблоновым перевалом без продовольствия и теплой одежды.
— Работы прекращены. Через двое суток лишаемся радиосвязи: нет продуктов, нет горючего, нет одежды и обуви! — сообщал управляющий приисками на устье Утиной.
Старатели бросали шурфы и уходили в Нагаево.
А в «Ситцевом городке» завоевали права гражданства клондайкские нравы.
Работники треста «Цветметзолото» расплачивались за свою беспечность. Вербовщики оказали им медвежью услугу. Они завезли в Нагаево, наряду с кадровыми рабочими, всевозможных искателей легкой наживы, соблазненных рассказами о колымских богатствах и легкой доступности золотых жил. Те и не думали о работе. Они издевались в глаза над представителями «Цветметзолото», а на все уговоры отвечали требованием отправить их обратно во Владивосток. Требование было невыполнимым до открытия навигации. «Ситцевый городок» сидел на отличном полярном пайке, отказывался даже от спасенияпогибающих грузов и пьяно распевал частушки:
Колыма, Колыма,
Новая планета.
Двенадцать месяцев зима,
Остальные — лето...
«Ситцевый городок», как удав, пожирал продовольствие для колымских nри исков. В палатках метали банк. «Двадцать одно» заменяло в Нагаево клондайкский поккер. В банк принималась любая вещь: деньги, бидоны со спиртом, ящики с консервами, тюки с одеждой. На берегах бухты было чем возместить проигрыш.
И в этот разгул незванно вклинился басовый гудок «Сахалина».
Представители растерялись. Приезд Берзина был для них полной неожиданностью. Радиограмма, посланная им еще в день отплытия из Владивостока, вызвала лишь иронические замечания: никто из зимовщиков не сомневался, что «Сахалин» застрянет во льдах.
— Нашего полку прибыло, — шутили представители. — Еще один хозяин едет. Какой-то Берзин.
Кое-кому из них это имя было знакомо. По «Ситцевому городку» поползли слухи, малоутешительные для любителей легкой наживы.
— Да он у нас на Вишере работал, — радостно хвастались уральские дорожники. — Крепкий человек и вполне доступный. Каждого, кто заслуживает, уважит. А Вишера — река на Северном Урале, недалеко от Соликамска. Вокруг нее сплошь лесные места. Такое же гиблое место, как и Колыма. Вот Берзин приехал и начал бумажный комбинат строить. Народ вначале не шел: харчи неважные, овощей нет, а каждый летом зелень любит. Мы спустя год, как к строительству приступили, попали туда и удивились: и помидоры растут, и горох, и капуста, и картофель, и огурцы, и фрукты всякие, и розы цветут. До этого нам говорили всякую всячину: даже ехать туда страшно было. А приехали, и уезжать неохота. И фабрики по строили, бумагой весь СССР снабжают, и дороги провели.
— Берзин самого Владимира Ильича Ленина охранял, — вот какой это человек, — гордо добавляли они. — Ленин его крепко уважал.
— Вспоминаю эту фамилию, — сказал представитель Интегралсоюза. — Когда левые эсеры устроили в Москве восстание, Берзин командовал артиллерийским дивизионом латышской бригады. Кто из эсеров жив остался, до сих пор его не забыл.
— Охотское море с ним не посчитается, — утешались некоторые. — До весны не выберутся, а мы тем временем свяжемся с приисками и забросим туда грузы.
Но «Сахалин» пришел зимой.
— На первом же пароходе вон с Колымы, — мягко, не повышая голоса, приказал Берзин «представителям», едва ознакомился с положением. — Хватит разбазаривать государственные средства. Это вам не Клондайк и не Калифорния.