(Они смотрят на бледный квадрат света на полу).
Троттер: Да уже и так тепло. Если подставить лицо солнцу, здорово припекает. Вот бы лето выдалось жарким!
Осборн: Да, хорошо бы.
Троттер: А тут еще эта птичка! Я даже как-то лучше себя почувствовал. Вдруг вспомнился мой сад, как я вечерком, бывало, выходил туда в шлепанцах выкурить трубочку после обеда…
Осборн: Ты любишь возиться в саду?
Троттер: Да любил, знаете ли, вечерком заняться цветами. У меня перед домом вполне приличный газончик. Летом, когда на нем расцветали красные, белые и голубые цветы — залюбуешься!
Осборн: Не сомневаюсь.
Троттер: А тебе нравится работать в саду?
Осборн: Да. Еще мне нравится прокатиться в лес на велосипеде за подснежниками, а потом посадить их в своем саду.
Троттер: И неужели они росли?
Осборн: Представь себе. Надо только вокруг примять немного мха. Кстати, если дома солнце уже припекает, подснежники скоро вылезут.
Троттер: Я помню, как однажды прошлой весной, когда немцы частенько пугали нас фосгеном, мы почувствовали какой-то подозрительный запах, и кто-то крикнул: «Газы!» Ну, мы все, конечно, напялили противогазы…
Осборн: А что это было?
Троттер: Да дерево какое-то зацвело! Представляешь, до чего дошло! (Пытается застегнуть китель на все пуговицы) О Господи! Все-таки надо худеть. (Встает) Пойду, сменю Стэнхоупа. А то он будет ругаться как сапожник. У него еще то состояние с утра!
Осборн: Я сменю тебя в одиннадцать.
Троттер: Вот и славно. А то я страсть как не люблю это время на передовой. Немец только позавтракает и начинает кидаться всякими хреновинами, чтобы напомнить о себе. Но, по правде сказать, уж лучше пусть пара гранат разорвется, чем такая смертельная тишина. (Надевает каску, берет противогаз и поднимается по ступеням) Пока!
Осборн и Рали: Пока!
Осборн: Ну, теперь Стэнхоуп отправит вас в караул одного.
Рали: Правда? В котором часу?
Осборн: После меня, наверное, примерно с двух до четырех.
Рали: Понятно. (Пауза).
Осборн: Ну, и что вы думаете обо всем этом?
Рали: Да все нормально. Правда, такое ощущение, что я здесь уже целую вечность.
Осборн: (набивая трубку) Так и должно быть. Хотя время все-таки идет.
Рали: Мы здесь на шесть дней?
Осборн: Да.
Рали: Пока даже не могу себе представить конец шестого дня.
Осборн: Ничего, двенадцать часов уже прошли. Зато потом, когда нас сменят, как же будет здорово снова оказаться на квартирах, принять горячую ванну, а потом просто посидеть с книжечкой где-нибудь под деревом!
Рали: Мне кажется, что я уже целую вечность не видел настоящего дерева с ветками и листьями, а ведь я здесь всего двенадцать часов.
Осборн: Что вы чувствовали на передовой?
Рали: Ничего особенного. Вот только было ужасно тихо, так что даже жутковато делалось — все передвигаются крадучись и переговариваются вполголоса. Громко ведь не поговоришь, когда немцы всего метрах в семидесяти, правда?
Осборн: Как раз на ширину поля для регби.
Рали: Странное сравнение для передовой.
Осборн: А я так всегда измеряю расстояния, чтобы не терять чувство пропорции.
Рали: А вы в регби играли?
Осборн: Немного. Правда, в последние годы в школе больше приходилось быть судьей.
Рали: А вы что, учитель?
Осборн: Да. А что такого?
Рали: Да нет, ничего. Я ничего не имею против учителей. (Спохватывается) То есть, я хотел сказать, что впервые встречаю учителя вот так, не в школе.
Осборн: Иногда, как видите, и учителя вырываются из школы.
Рали: (смеясь) А вы за какую команду играли?
Осборн: «Арлекин».
Рали: «Арлекин»? Вот это да!
Осборн: Я даже однажды был в сборной Англии, правда, это было очень давно.
Рали: Ничего себе! А здесь об этом знают?
Осборн: Мы о регби как-то никогда не говорили. Да здесь все это не имеет никакого значения. Лучше посмотрите-ка!
Рали: А что это?
Осборн: Это изобрел Троттер, чтобы как-то убить время. Сто сорок четыре кружочка — по одному на каждый час всех шести дней. Шесть из них он уже зачеркнул, а еще шесть пока не успел.
Рали: А что, неплохая идея. Мне вообще Троттер нравится.
Осборн: Да, он парень неплохой.
Рали: У него все как-то естественно получается. Он — как бы это сказать? — настоящий, что ли.
Осборн: Вот именно — настоящий. (Пауза. Рали набивает заново свою трубку, Осборн курит старую).
Рали: Говорят, что немцы — довольно порядочный народ. Это правда?
Осборн: Можно сказать, что да. (Пауза). Однажды на рассвете один из наших ребят был ранен. Мы не смогли его сразу оттащить, и он весь день пролежал на передовой. В следующую ночь трое наших подползли к нему, да так близко от немцев, что те могли бы их всех спокойно уложить. И вдруг, когда ребята уже стали тащить раненного по рытвинам в свои окопы, встает во весь рост огромный немец и кричит им: «Отнесите его на руках!» Ну, наши встали и понесли, а тот немецкий офицер даже пустил несколько осветительных ракет, чтобы им было лучше дорогу видно.
Рали: Вот это да! (Пауза).
Осборн: А на следующий день ни от наших, ни от их окопов ничего не осталось.
Рали: Но ведь это… как-то глупо.
Осборн: В том-то все и дело… (Молчат некоторое время).
Рали: Я…вчера вечером начал писать письмо домой. Как можно его отправить?
Осборн: Письма забирают вечером после доставки продовольствия.
(По лестнице медленно спускается Стэнхоуп. Рали встает).
Рали: Пойду допишу письмо, раз мне снова скоро в караул.
Осборн: Можете писать здесь.
Рали: Спасибо, мне и там хорошо. Я соорудил себе подобие стола у койки.
Осборн: Ну как хотите. (Рали уходит в свой блиндаж. Стэнхоуп медленно стягивает с себя амуницию).
Стэнхоуп: Что ж так воняет беконом?
Осборн: Это сегодня наш завтрак.
Стэнхоуп: Понятно. Ты сказал Рали о проверке солдатских винтовок?
Осборн: Нет пока.
Стэнхоуп: (у входа в другой блиндаж) Рали!
Рали: (появляется) Да?
Стэнхоуп: В девять часов ты проверяешь винтовки у всего взвода.
Рали: Слушаюсь! (Уходит снова).
Стэнхоуп: (садится за стол) Я наметил на восемь часов два рейда, чтобы укрепить колючку вдоль всей линии. Пойдут Берт и Смит, каждый возьмет по два человека. Каждая рота оставляет эту работу другой смене. (Никто не хочет делать эту работу). Неделю назад там были пробиты огромные дыры.
Осборн: Знаю.
Стэнхоуп: А завтра ночью мы начнем тянуть проволоку на флангах.
Осборн: На флангах?
Стэнхоуп: Да, мы окружим себя проволочным поясом. Если начнется наступление, я не уверен, что роты на флангах удержат свои позиции.
Входит Мейсон и почтительно остается стоять поодаль
Мейсон: Не хотите ли бекона, сэр?
Стэнхоуп: Нет, спасибо. Я выпью чаю.
Мейсон: Слушаюсь, сэр. (Уходит).
Стэнхоуп: Я осмотрелся наверху. У нас хорошие шансы удержаться здесь, но при условии, что мы натянем вокруг колючку. Я разговаривал с полковником…
Осборн: Да? Он был здесь?
Стэнхоуп: Да. И сказал, что немецкий пленный назвал дату наступления — двадцать первое.
Осборн: Это четверг?
Стэнхоуп: Да, а сегодня — вторник.
Осборн: Значит, скорее всего, на рассвете послезавтра. (Пауза)То есть как раз, пока мы здесь.
Стэнхоуп: Именно. Мы будем здесь и окажемся в первых рядах партера.
Осборн: Да уж. (В наступившей тишине Мейсон вносит чай).
Мейсон: Может, хотите сардин, сэр? Вы ведь их любите.
Стэнхоуп: Я их терпеть не могу, Мейсон.
Мейсон: Понятно, сэр. (Уходит).
Осборн: Что еще сказал полковник?
Стэнхоуп: Только то, что в случае наступления поддержки сзади у нас не будет. Нам нельзя отступать ни на шаг.
Осборн: Ясно.
Стэнхоуп: Нам надо как можно прочнее обнести себя проволокой. Сегодня днем я закреплю позиции за каждым взводом и отделением.
Осборн: Сказать по правде, я даже рад, что наступление наконец будет. Осточертело просто так ждать.
Стэнхоуп: Как ты думаешь, эта наша окопная жизнь обостряет восприятие?
Осборн: Наверное.
Стэнхоуп: В последнее время, на что бы я ни смотрел, я вижу все как бы насквозь. Вот, например, сейчас я вижу не просто тебя, я вижу форму, под формой — рубашку, под ней — майку, под майкой…
Осборн: Слушай, давай поговорим о чем-нибудь другом.
Стэнхоуп: (смеясь) Прости, это уже превратилось в привычку — смотреть насквозь до бесконечности, пока страшно не сделается. Тогда все — стоп!
Осборн: Наверное, здесь все действительно как-то острее чувствуется.
Стэнхоуп: Иногда мне кажется, что это со мной что-то неладное творится. У тебя бывает так, будто все вокруг куда-то удаляется от тебя, пока ты не остаешься один во всем мире, а потом и весь мир удаляется тоже, и ты один во вселенной, и пытаешься изо всех сил вернуться назад — и не можешь?
Осборн: Это всего лишь нервное перенапряжение.
Стэнхоуп: Как ты думаешь, я не совсем еще рехнулся?
Осборн: О Господи! Нет, конечно!
Стэнхоуп