Константин ПаустовскийКорчма на Брагинке
Старый пароход, тяжело шлепая колесами, шел вверх по Днепру. Была поздняя ночь. Я не мог уснуть в душной каюте и вышел на палубу. Из непроглядной темноты задувал ветер, наносил капли дождя.
Старик в залатанной свитке стоял около капитанского мостика. Тусклый фонарь освещал его щетинистое лицо.
— Капитан, — говорил старик, — невужли не можете сделать снисхождение престарелому человеку? Скиньте меня на берег! Отсюда до моего села версты не будет. А от Теремцов мне переться целую ночь. Сделайте милость!
— Ты что, смеешься? — спросил из темноты капитан. — Своего носа не видать, а я буду притыкаться к берегу, бить из-за тебя пароход!
— Нету мне смысла смеяться, — ответил старик. — Вот туточки, за горой — и мое село! — Он показал в Темноту. — Скиньте! Будьте ласковы!
— Терентий, — спросил капитан рулевого, не слушая старика, — ты чего-нибудь видишь?
— Своего рукава не вижу, — мрачно проворчал рулевой. — Темнотюга проклятая! На слух веду.
— Покалечим пароход, — вздохнул капитан.
— Ничего с вашей чертопхайкой не сделается, — сердито пробормотал старик. — Тоже мне капитаны!
Вам в Лоеве грушами торговать, а не пароходы водить по Днепру. Ну, скинете или нет?
— Поговори у меня!
— И поговорю! — сварливо ответил старик. — Где это слыхано, чтобы завозить пассажира до самых Теремцов!
— Да пойми ты, — жалобно закричал капитан, — что ни черта же не видно! Где я пристану? Ну, где?
— Да ось тут, против яра. — Старик снова показал в кромешную темноту. — Ось тут! Давайте я стану коло лоцмана и буду ему указывать.
— Знаешь что? — сказал капитан. — Катись ты на кутью к чортовой бабушке!
— Ага! — воскликнул старик с торжеством. — Значит, отказываете? Так?
— Да, сказал капитан. — Отказываю.
— Значит, вам безынтересно, что я поспешаю на свадьбу до своей дочки. Вам все безынтересно. Вы старого человека угнетаете.
— Какое мне дело до твоей дочки!
— А до Андрея Гона вам есть дело? — вдруг тихо и грозно спросил старик. — С Андреем Гоном вы еще не здоровкались? Так будьте известны, что сам Андрей Гон гуляет на той свадьбе.
Капитан молчал.
— Смолкли? — злорадно спросил старик. — Чертопхайку вашу зовут «Надеждой». Так нема у вас никакой надежды воротиться в добром благополучии, если не скинете вы меня на берег. Гон мне удружит. Мы с ним свояки. Гон этого не оставит.
— А ты не грозись! — неуверенно пробормотал капитан.
— Сидор Петрович, — прохрипел рулевой, — видите, до чего упорный дед! Давайте скинем его на берег. С Гоном нет смысла связываться.
— Ну, шут с тобой! — сказал капитан старику. — Становись с лоцманом, показывай. Только смотри, не побей пароход.
— Господи! — радостно воскликнул старик. — Да я Днепро знаю, как свою клуню.
Старик стал к штурвалу и начал командовать.
— На правую руку забирай! Круче! А то занесет в черторой. Так! Еще круче!
Ветки лозняка начали сильно хлестать по бортам. Пароход ткнулся в дно и остановился. Свистел пар. Внизу на крытой палубе зашумели разбуженные толчком пассажиры.
Матрос посветил с носа фонарем. Пароход стоял в затопленных зарослях. До берега было шагов тридцать. Черная вода шумно бежала среди кустов.
— Ну, — сказал капитан, — вылезай! Приехали!
— Да куда ж я слезу? — удивленно спросил старик. — Тут мне будет с головой. Я же могу утопиться.
— А мне что! Сам напросился. Ну, — крикнул капитан, — вытряхайся, а то прикажу матросам скинуть тебя в воду.
— Интересное дело! — пробормотал старик и поплел на нос парохода. Он перекрестился, перелез через борт и прыгнул в воду. Вода была ему по плечи. Чертыхаясь, старик начал шумно выбираться на берег.
Пароход медленно сработал назад и вышел из зарослей.
— Ну что, живой? — крикнул капитан.
— Все одно, не миновать тебе здоровкаться с Андреем Гоном, — ответил с берега сердитый старик.
Пароход отошел.
В то лето, в 1910 году, по Черниговской губернии и по всему Полесью бродили неуловимые разбойничьи шайки. Они налетали на фольварки, на поместья, грабили почту, нападали на поезда. Самым смелым и быстрым из всех атаманов был Андрей Гон. Отряды драгун и стражников окружали его в глухих лесах, загоняли в непроходимые полесские топи, но Андрей Гон всегда вырывался на волю, и зарева пожаров снова шли следом за ним в темные ночи. Вокруг Андрея Гона уже плела свою сеть легенда. Говорили, что Гон — защитник бедняков, всех обездоленных и сирых, что нападает он только на помещиков, что сам он — не то сельский кузнец, не то бывший черниговский гимназист. Его имя стало символом народного мщения.
И вот сейчас я ехал на летние каникулы как раз в те места, где хозяйничал Андрей Гон. Я перешел в восьмой класс киевской гимназии. Мне предстояло провести в Киеве томительное и душное лето. Но родные моего умершего гимназического товарища Севрюка предложили мне приехать погостить в их маленькую и небогатую усадьбу Иолчу в Полесье. Я согласился.
На второй день к вечеру пароход подвалил к низкому полесскому берегу Днепра. Столбы комаров зудели в вышине. Багровое солнце опускалось в беловатый пар над рекой. Из зарослей ольхи тянуло холодком. Горел костер. Около костра стояли верховые лошади.
На берегу меня ждали Севрюки: высокий человек с бородкой, в сапогах, в чесучевом пиджаке — хозяин усадьбы, очень моложавая невысокая женщина его жена и студент — ее брат. Меня усадили на телегу, а Севрюки вскочили на верховых лошадей и помчались вперед размашистой рысью. Они быстро скрылись, и я остался один с молчаливым возницей. Я спрыгнул с телеги и пошел рядом по песчаной дороге.
Трава по обочинам дороги стояла в темной болотной воде. В этой воде тлел, не потухая, слабый закат. Равномерно посвистывая тяжелыми крыльями, пролетали над головой дикие утки. Из кустов серыми космами, свиваясь и припадая к земле, выползал туман.
Потом сразу закричали сотни лягушек, и телега загрохотала по бревенчатой гати. Показалась усадьба, окруженная частоколом, а за ним — деревянный дом с верандами и пристройками. За домом сплошной и ровной полосой чернел лес.
Вечером, когда мы сидели за скромным ужином, в столовую вошел высокий старик в постолах и картузе с оторванным козырьком. Он снял с плеча длинное охотничье ружье и прислонил к стене. За стариком, кляцая когтями по полу, вошел пегий пойнтер, сел у порога и начал колотить по полу хвостом. Хвост стучал так сильно, что старик сказал:
— Тихо, Галас! Понимай, где находишься!
Галас перестал бить хвостом, зевнул и лег.
— Ну, что слышно, Трофим? — спросил Севрюк и, обернувшись ко мне, сказал: — Это наш лесник, обходчик.
— А что слышно? — сказал старик. — Все то же. В Лядах подпалили фольварк. А за Старой Гутой убили досмерти пана Капуцинского — царствие ему небесное! Тоже, правду сказать, был вредный и подлый человек. Кругом всех убивают и рушат, только вас одних милует. Странное деле! И чего он вас не трогает, тот Андрей Гон? Неизвестно. Может, прослышал, что вы к простому люду доверчивые. А может, руки еще до вас не дошли.
Жена Севрюка, Марина Павловна, засмеялась.
— Вот так он все время, Трофим, — заметила она. — Все удивляется, что мы еще живы.
— И живите себе на здоровье, — сказал Трофим. — Я не против. А за поводыря слыхали?
— Нет, — сказала Марина Павловна. — А что?
— Да что! Завтра его ховать будут. В Погонном. Поехать бы следовало.
— Мы поедем, — быстро сказала Марина Павловна. — Непременно!
— За то вам бог много прегрешений отпустит, — вздохнул Трофим. — И меня с собой подхватите.
Он оглянулся на окна и спросил вполголоса:
— Никого лишнего нету?
— Все свои, — ответил Севрюк. — Говори!
— Так вот, — таинственно сказал Трофим. — В корчме у Лейзера на Брагинке собрались майстры.
— Кто? — спросил я.
— Ну, майстры, Могилевские деды. Убогие люди, слепаки.
— Погоди, Трофим, — сказал Севрюк. — Дай человеку объяснить. Он про могилевских дедов ничего не знает.
Тогда я впервые услышал удивительный рассказ о «Могилевских дедах». После этого рассказа время сразу сдвинулось и перенесло меня на сто лет назад, а может быть, и еще дальше — в средние века.
Издавна, еще со времен польского владычества, в Могилеве на Днепре начала складываться община нищих и слепцов. У этих нищих — их звали в народе «Могилевскими дедами» — были свои старшины и учителя — «майстры». Они обучали вновь принятых в общину нехитрому своему ремеслу — пению духовных стихов, умению просить милостыню и внушали им простые и твердые правила нищенского общежития. Нищие расходились по всему Полесью, по Белоруссии и Украине, но майстры собирались каждый год в тайных местах — корчмах на болотах, в заброшенных лесных сторожках — для суда и приема в общину новых нищих.
Чертыхаясь, старик начал шумно выбираться на берег.
У «Могилевских дедов» был свой язык, непонятный для окружающих.
После этих рассказов Полесье, куда я сейчас попал, представилось мне совершенно иным, чем раньше. Оказалось, что в этом краю болот, чахлых лесов, туманов и безлюдья горит, не погасая, подобно протяжным здешним закатам, огонь страдания, мести и обиды.
— Зачем же майстры собрались у Лейзера? — спросил Севрюк.
— Их дело, — неохотно ответил Трофим. — Что ни год, то они собираются. Стражники тута не шныряли?
— Нет, — ответил Севрюк. — Говорят, были вчера в Комарине.
— Ну, так! — Трофим встал. — Спасибо. Пойду на сеновал, отдохну.
Трофим ушел, но не на сеновал, а в лес, и появился только на следующий день утром.
Марина Павловна рассказала мне историю мальчика-поводыря. Два дня назад слепец с поводырем забрел в усадьбу богатого помещика Любомирского. Его погнали со двора. Когда слепец вышел за ворота, сторож (тогда многие богатые помещики держали у себя в имениях наемную стражу) спустил на него цепного пса-волкодава. Слепец остановился, а поводырь испугался и бросился бежать. Волкодав догнал его и задушил. Слепец спасся только тем, что стоял неподвижно. Волкодав обнюхал его, порычал ушел.