— Ваше Превосходительство! Речь подготовлена, — преисполненный гордости, произнёс казак, протягивая генералу какой-то листок.
Василий Завойко, ординарец. Узнавание промелькнуло молнией, стоило только ему открыть рот.
— Потрудитесь стучать, когда входите в кабинет, — процедил генерал.
Завойко прищурился, едва заметно скривился, пытаясь утаить недовольство, но всё-таки вытянулся по стойке «смирно».
— Виноват-с! — выпалил он.
Корнилов протянул руку за листком и забрал подготовленную речь. Спичрайтеров всегда надо проверять, иначе они могут наворотить дел, а публика вымажет в грязи именно тебя, а не автора.
— Благодарю. Можете быть свободны, — сказал генерал.
Завойко явно ожидал чего-то другого, недоумевающе уставившись на Лавра Георгиевича.
— Н-но…
— Никаких «но», — процедил генерал сквозь зубы. — Вас вызовут, если вы понадобитесь, Завойко.
Он дёрнул плечами, словно обиженная барышня, но больше не смел возражать и вышел из кабинета быстрым шагом, а генерал наконец занялся подготовленной речью.
Писать речи Завойко умел, этого не отнять. По содержанию это было типичное патриотическое воззвание, наполненное пафосом и словами о Родине, чести и долге, которое, по его замыслу, Корнилов должен был произнести на каком-то из солдатских митингов. Так себе затея. Это Лев Давидович Троцкий упивался вниманием толпы, на каждой станции выходя из своего бронепоезда и толкая речи. Корнилов же задумал действовать иначе. Но недооценивать агитацию тоже не стоило.
Генералу вспомнились замполиты, политруки и комиссары. Если солдат не знает, за что воюет, то какой от него толк? Неудивительно, что императорская армия разложилась, особенно, если комиссары, многие из которых были большевиками и эсерами, агитировали совсем не за то, что нужно было Ставке и правительству. А полковые священники вообще самоустранились от воспитания солдат. Значит, нужно взять агитацию в свои руки. И если Завойко уже занялся написанием патриотических речей, то он этим и займётся. Но уже по методам двадцать первого века.
Корнилов встал и выглянул из кабинета. В коридоре стоял усталый часовой с винтовкой и примкнутым штыком. Неясно, что он стал бы делать в узком коридоре с этой винтовкой, если бы кто-то решил напасть, но вопросом личной охраны тоже стоило озаботиться в ближайшее время.
— Кликните Завойко, будьте любезны, — попросил генерал.
— Есть! — солдат мгновенно взбодрился от начальственного внимания, а Корнилов вернулся за стол.
Спустя десять минут ординарец вошёл в кабинет с торжествующим выражением на лице, но генералу хватило одного взгляда, чтобы тот принял серьёзный вид.
— Ваше Превосходительство, прапорщик Завойко по вашему приказанию прибыл! — доложил он по форме, улавливая настроение командира.
— Вольно, — разрешил генерал и помахал прочитанным листком в воздухе. — Ваша самодеятельность, я верно понимаю?
Завойко чуть побледнел.
— Но… Мы же… Ваше Превосходительство, мы же всё обговаривали! — возмутился он. — Родина в опасности! Так же не может продолжаться!
Генерал сухо кивнул, соглашаясь с его словами. С этим не поспоришь, Родина действительно в страшной опасности. Похоже, прапорщик всерьёз был озабочен разложением армии и всеми способами подталкивал Корнилова к тому, чтобы взять власть в свои руки. А сам Завойко, как один из приближённых, будет проворачивать мутные делишки и снимать сливки.
— Поэтому вы займётесь агитацией уже полноценно, — сказал Корнилов.
Ординарец крепко задумался, и генералу пришлось разъяснять.
— Комиссары либо не справляются, либо намеренно саботируют работу армии. А может, и то, и другое. Нужно наводить порядок, Завойко.
Его глаза заблестели, но генерал хорошо видел, что этот жук только ищет новые возможности лично для себя.
— Отправляйтесь в Каменец-Подольский, в штаб арм…
— К Савинкову? — перебил возбуждённый Завойко.
Генерал скрежетнул зубами от злости и медленно выдохнул, пытаясь задушить в себе разгорающийся гнев.
— К комиссару фронта, Борису Савинкову, — медленно продолжил он, стараясь держать себя в руках. — Нам пригодится любая помощь, но для начала попробуем работать через него. Вы меня ясно поняли, Завойко?
— Так точно, Ваше Превосходительство! — бодро выпалил он.
Корнилов открыл штатное расписание, провёл пальцем по строчкам.
— С вами отправится полковник Голицын, если вдруг понадобятся консультации по армейским вопросам, — добавил он, внимательно глядя в глаза ординарцу.
Несмотря на воинское звание и весьма высокую должность, Завойко во многом оставался сугубо гражданским человеком, как и добрая половина нынешней армии. Ординарец слегка приуныл, понимая, что в компании с полковником далеко не все желаемые делишки удастся провернуть.
— Мне нужны верные люди, Завойко, — сказал генерал. — Надёжные. И офицеры, и солдаты.
— Ваше Превосходительство! — он бросился уверять Корнилова в своей лояльности, но генерал жестом дал понять, что не договорил.
— Вся иная пропаганда, отличная от этой, — Корнилов снова помахал листком с речью, — Должна быть пресечена. Вражеских агитаторов нужно убирать любыми способами.
— Любыми? — переспросил Завойко, не веря своим ушам.
Генерал кивнул и перечислил все допустимые меры воздействия, подробно инструктируя ординарца.
— Иначе фронт рухнет изнутри. Ступайте. Вызовите ко мне Голицына, — сказал он.
— Есть!
Воодушевлённый прапорщик отдал честь и пулей выскочил из кабинета, а Корнилов расслабленно откинулся на спинку стула. Ординарец казался ему неимоверно скользким типом, но для подобной работы именно такие люди и нужны. Да, жулик и прохиндей, но хотя бы его взгляды на ситуацию пока совпадают с линией партии. Такой если и продаст, то только за очень большие деньги, и уж точно не большевикам.
В дверь постучали, генерал разрешил войти. На пороге показался молодцеватый усатый полковник, обритый наголо. В отличие от Завойко, он держался прямо, гордо, но не надменно. Виднелась военная выправка, которой прапорщик не обладал. Голицын щёлкнул каблуками, вытянулся смирно и набрал воздуха в грудь, но генерал его опередил.
— Здравствуйте, Владимир Васильевич. Присаживайтесь, пожалуйста, — Корнилов указал ему на стул прежде, чем он успел гаркнуть на весь кабинет положенное приветствие.
Имя и отчество генерал подсмотрел в штатном расписании, по которому Голицын, оставаясь в чине полковника, числился в штабе на должности генерала для поручений.
Голицын поблагодарил генерала кивком и сел, держа спину прямо.
— Что думаете о сложившейся ситуации, господин полковник? — спросил Корнилов.
Полковник вскинул брови.
— Ситуация близка к катастрофической, Ваше Превосходительство, — произнёс он после короткой заминки. — Наступление захлебнулось. Генерал Эрдели, при всём уважении, не удержится. Солдаты бегут.
Генерал побарабанил пальцами по столу. Он до сих пор не мог привыкнуть к их виду. Эти руки, несомненно, выглядели куда более крестьянскими, нежели у многих эсеров, и куда более пролетарскими, нежели у многих большевиков. Самое то, чтобы властно сжимать штык мозолистой рукой, но теперь его оружием стали бумаги и чернила.
— Армии нужна твёрдая рука, господин полковник, — сказал Корнилов.
— Всецело поддерживаю, Ваше Превосходительство, — взглянув генералу прямо в глаза, произнёс Голицын. — Все офицеры поддерживают.
— Советы депутатов считают иначе. Вы отправитесь в Каменец-Подольский, к Савинкову, вместе с прапорщиком Завойко, — сказал Корнилов.
Голицын внимательно ловил каждое слово.
— Убережёте прапорщика от самодеятельности, во-первых. За ним нужно приглядывать. Он должен убедить Савинкова поддержать мои начинания в армии, кажется, они как-то знакомы, но с вами, полковник, будет надёжнее. И во-вторых, вы куда точнее сможете рассказать комиссару о том, как на самом деле обстоят дела на фронте.
Полковник поднялся со стула, одёрнул мундир, не отрывая от генерала пристального взгляда.
— Когда прикажете отправляться? — спросил он.
— Чем скорее, тем лучше, Владимир Васильевич. Желательно уже сейчас, — чётко произнёс Корнилов.
Глава 3Коломыя
Остаток дня генерал провёл, выслушивая доклады и читая телеграммы, которые безостановочным потоком стекались в штаб. Ситуация и впрямь была плачевной, германец рвался к Тарнополю, армия беспорядочно отступала, попутно грабя местных (не оставлять же врагу!), будто саранча. Брусилов рвал и метал, генерал Гутор пребывал в растерянности. Мало того, что наше наступление полностью провалилось, так ещё контратака австро-германских войск прорвала фронт, словно тонкую бумагу. Похоже, что ледяное спокойствие сохранял один только Корнилов.
Зато он смог наконец разузнать, что происходит в стране и мире. Пришлось для этого позаимствовать у начальника штаба несколько газет. Да и за ужином, на котором, кроме семьи, присутствовали несколько генералов, Корнилов больше слушал и запоминал, подкидывая изредка наводящие вопросы.
Общее настроение было скорее неуверенным, у кого-то даже испуганным, все единодушно сходились во мнении, что Временное Правительство и лично Керенский ведут страну к пропасти. Но что удивило генерала больше всего, так это то, что большевиков сейчас все считали германскими наймитами и шпионами. С другой стороны, это говорили царские генералы, от которых было бы глупо ожидать другого мнения. Многие прямо заявляли, что большевики по приказу кайзера и немецкого генштаба устроили демонстрацию в тылу аккурат перед немецким контрнаступлением.
Газеты писали про волнения в Петрограде, про волнения в Киеве, но уже не большевистские, а наоборот, националистические. Провалом наступления пользовались все, кому не лень, но генерал чуял, что без помощи извне тут тоже не обошлось. В Киеве поработали уже австрияки. Ну и из газет удалось точно узнать дату, в какую довелось угодить, удостовериться ещё раз. 6 июля 1917 года, если по старому стилю, или 19 июля, если перевести в привычное летоисчисление.