Нимуэ подошла к огню и спокойно швырнула змей в объятия жадных языков пламени. Потом она выпутала из волос летучую мышь, которая взвилась к стропилам, и содрала с себя жухлую кожу мертвеца. Выбрав из привезенных Гундлеусом даров изящный римский сосуд, она несколько мгновений смотрела на него, а затем, изогнув гибкое тело, швырнула драгоценный подарок в дубовый столб, и сосуд разлетелся дождем бледно-зеленых осколков.
– Дерфель! Я знаю, ты здесь!
Голос ее гулко разнесся по замершему в тишине залу.
– Нимуэ? – испуганно произнес я, появляясь из-за своего укрытия.
Я был в ужасе. Змеиный жир шипел в огне, летучие мыши били крыльями под стропилами крыши. Нимуэ улыбнулась мне:
– Принеси воды, Дерфель.
– Воды? – глупо переспросил я.
– Мне нужно смыть куриную кровь, – объяснила Нимуэ.
– Куриную?
– Воды, – вновь приказала она. – Кувшин стоит у двери. Принеси его.
– Туда? – удивленно спросил я, так как понял по ее жесту, что должен принести воду в комнаты Мерлина.
– Почему бы и нет? – сказала она, проходя через дверь, в которой все еще торчало огромное копье, с каким обычно ходили на кабана.
Я поднял тяжелый кувшин и последовал за ней. Нимуэ стояла перед листом полированной бронзы, в котором отражалось ее обнаженное тело. Она не смутилась, потому что детьми мы бегали вместе голышом, но я в замешательстве осознал, что мы больше не дети. Я поставил кувшин на пол и отступил к двери.
– Пожалуйста, останься, – сказала она. – И закрой дверь.
Я с трудом вытащил копье из двери и только потом смог закрыть ее. Я не стал спрашивать у Нимуэ, как ей удалось пробить дуб. Она явно была не в настроении отвечать, поэтому я молча высвобождал оружие, пока Нимуэ смывала кровь и заворачивалась в черный плащ.
– Иди сюда, – сказала она наконец.
Я покорно подошел к застеленному шерстяными одеялами и мехами низкому деревянному ложу, на котором Нимуэ, видимо, проводила ночи. Сев на ложе, я заключил ее в объятия, чувствуя сквозь мягкую ткань плаща ее ребра. Нимуэ плакала. Я не понимал почему и просто обнимал ее, оглядывая обиталище Мерлина.
Помещение было заставлено бесчисленным множеством сундуков и плетеных корзин, среди которых бродили несколько исхудалых котят. Пыль лежала везде. Запах сырости, кошачьей мочи, плесени, гниющих трав, пучками свисавших с балок, был невыносим. Беспорядочная гора свернувшихся и потрескавшихся пергаментов высилась на столе. На пыльной полке рядами стояли черепа животных. На стене висел меч, из глиняного кувшина торчал пучок стрел, а из груды выцветших щитов высовывался сноп почерневших копий. Дымящаяся жаровня стояла на россыпи серого пепла. Рядом с большим медным зеркалом я, к своему удивлению, увидел обвитый омелой христианский крест с прибитым к нему телом их мертвого Христа. В странной каменной урне была навалена беспорядочная куча из орлиных перьев, кочанов капусты фей, эльфовых затворов, змеиных и ведьминских камней, морских раковин и сосновых шишек. Какие же тайны хранились за другой дверью башни Мерлина?
Нимуэ перестала плакать.
– Он ничего не выбрасывает, – сказала она, словно угадав мои мысли.
За дверью послышались голоса, но никто не решался потревожить нас. Нимуэ встала и, пошарив среди чаш, горшков и ковшей, нашла нож, высеченный из черного камня и украшенный белой костью. Она опустилась на колени и посмотрела мне прямо в глаза. Долгое время она молчала, и я слышал биение своего сердца. Казалось, Нимуэ решается на что-то зловеще важное, что изменит течение моей жизни. Черные волосы, обрамлявшие ее клинообразное лицо с широким и высоким лбом, растрепались, глаза потемнели, в них горели разум и знание; Нимуэ родилась знающей, или же боги дали ей это знание. Теперь, в отсутствие Мерлина, она стала совсем взрослой, словно ответственность, возложенная на ее плечи, меняла прежнюю резвую и озорную девчонку прямо на глазах. Я менялся тоже, превращаясь из худого, щуплого ребенка в высокого молодого человека. Но ложе и сон, которые Нимуэ делила с Мерлином, возвысили ее, сделали твердой и неумолимой. Она предпочла бы скорее увидеть умершую в ледяном холоде землю, чем отказаться от своего видения Британии, осененной покровительством собственных британских богов. И теперь, стоя передо мной на коленях, она, наверное, решала, достоин ли и я быть частью этой пылкой мечты.
– Дай мне свою левую руку, – приказала она, решившись.
Нимуэ крепко держала мою ладонь, произнося заклинания. Среди непонятных слов я разобрал имена Камулоса, бога войны, Мананнана, сына Ллира, собственного бога Нимуэ, Агроны, богини кровопролития, и Аранхрод Золотой, богини рассвета. Неожиданно Нимуэ резанула ножом по моей ладони. Брызнула кровь. Я вскрикнул. Она шикнула на меня и тем же резким движением рассекла свою ладонь. Потом соединила разрезы наших ладоней и крепко обернула их полой своего черного плаща.
– Дерфель, – тихо сказала она, – пока остаются на наших руках эти шрамы, мы одно целое. Согласен?
Я взглянул ей в глаза и понял, что это не просто игра, не детская клятва, но то, что свяжет нас в этом мире, а может, и в следующем.
– Согласен, – прошептал я.
– И пока у тебя есть шрам, Дерфель, твоя жизнь принадлежит мне, а моя жизнь – твоя, – сказала Нимуэ. – Когда-нибудь я позову тебя, и, если ты не придешь, этот шрам будет свидетельством для богов, что ты неверный друг, предатель и враг.
– Да, – сказал я.
Все еще не выпуская мою руку, она скользнула под ворох мехов и одеял и затихла. Я лежал без сна, смущенный и наполненный благоговейным страхом. Рука моя занемела.
Проснулась Нимуэ в середине дня.
– Гундлеус ушел, – уверенно сказала она.
Непонятно, как ей удалось это узнать.
Затем Нимуэ резко отдернула полу плаща от наших спеленутых ладоней, и засохшие струпья болезненно оторвались от раны. Она приложила к моей кровоточащей ладони легкий пучок паутины.
– Скоро заживет. Ты голоден?
Мы разделили кусок сухого хлеба и обкусанный мышами сыр.
– Это была прирученная летучая мышь? – вспомнил я вчерашний ужас.
– Старый трюк, – рассеянно ответила Нимуэ. – Этому научил меня Мерлин. Ты привязываешь к лапам летучей мыши соколиные путы и легко отпускаешь ее. – Она провела рукой по волосам и рассмеялась. – И это напугало Танабурса! А он ведь друид!
Мне смешно не было. Я хотел верить в волшебство.
– А змеи? – спросил я.
– Мерлин держит их в корзине. – Она заметила мое огорчение. – Что-то не так?
– Все это обман? – разочарованно проговорил я.
Она нахмурилась. На долгое время повисла тишина. Наконец Нимуэ заговорила:
– Волшебство происходит, когда жизни богов и людей соприкасаются, но такие мгновения не управляются людьми. Я не могу щелкнуть пальцами и наполнить комнату туманом, но видела, как такое происходит. Я не могу поднять мертвого, хотя Мерлин говорит, что видел подобное. Я не могу приказать молнии ударить в Гундлеуса, хотя жажду научиться тому, что могут делать боги. Но было время, Дерфель, когда мы жили с богами и могли использовать их силу, чтобы хранить Британию. Но пришли римляне и разрушили наше единение.
– Но почему? – нетерпеливо перебил я.
Мерлин рассказывал нам, как Рим разорвал узы между Британией и ее богами, но никогда не объяснял, как это могло случиться, если у богов такая сила.
– Потому что боги хотели этого. Некоторые боги злые, Дерфель. Или, может быть, наши предки нарушили договор и боги наказали их, послав римлян? Но римляне ушли, и теперь мы можем восстановить Британию. – Голос ее был тихим и напряженным. – Мы должны вновь создать старую Британию, настоящую Британию, землю богов и людей.
– Но ты действовала обманом! – воскликнул я.
Плечи Нимуэ опустились.
– А кто выиграл? Король с его друидом и могучими воинами или я, маленькая, слабая девочка?
– Ты.
– Значит, это все же была сила богов! Верь, Дерфель, посвяти этому всю жизнь. – Теперь она говорила страстно и уверенно. – Каждую минуту, каждое мгновение дня и ночи ты должен быть открыт богам, и они явятся тебе. – Она дотронулась рукой до моего лица. – Ты хороший, честный и такой же неколебимый, как башня Мерлина, и будешь великим воином, Дерфель.
– Но ты хочешь следовать за Мерлином!
Я был уязвлен тем, что она не посвятит себя мне.
Она глубоко вздохнула и подняла глаза к темным стропилам задымленного потолка.
– Иногда я мечтаю выйти замуж, иметь детей, стать старой и умереть спокойно, – проговорила она задумчиво. – Но прежде я должна претерпеть три раны мудрости. Должна, Дерфель!
– Три раны? – Никогда ничего подобного я не слыхал.
– Рану тела. Рану гордости. – Тут она дотронулась до чего-то у себя между ног. – И рану разума, что означает безумие. – Она умолкла, и ужас исказил ее лицо. – Мерлин вытерпел все три, и потому он такой мудрый. Я не перенесла еще ни одной, но я должна! – Она говорила горячо. – Должна, потому что избрана.
– А почему я не избран? – спросил я.
Она покачала головой:
– Ты не понимаешь, Дерфель. Я сама себя выбрала. И ты сам должен сделать свой выбор. Это может случиться с любым из нас. Вот почему Мерлин собирает найденышей. Он верит, что сироты могут обладать особой силой.
– И у тебя они есть?
– Я вижу богов везде. И они видят меня, – просто сказала Нимуэ. – И ты увидишь, Дерфель, если станешь думать о Британии, – проговорила она убежденно. – Представь себе, что страна наша обвита лентами истончающегося тумана. Эти невидимые нити – боги. Если мы сумеем сгустить этот туман, он защитит нас и нашу землю от того, что лежит снаружи. Мерлин знает, что здесь, на Торе, священный туман самый густой, потому что боги любят это место. Но мы должны распространить туман повсюду.
– И Мерлин делает это?
Она улыбнулась:
– Сейчас Мерлин спит. И я хочу спать. Разве у тебя нет никакой работы?
– Надо считать полученную дань, – смущенно сказал я.
Кладовые были забиты копченой рыбой, кувшинами с солью, свинцовыми слитками, лоханями с каменным углем, кусками редкого янтаря и агата. Всю эту зимнюю плату к празднованиям Бельтена требовалось записать на бирках и затем отделить часть Мерлина от доли сборщиков налогов верховного короля.