Вот и затаились пэры как тараканы, до поры до времени, конечно, используя слабость королевы и ее нахождение в больнице для создания внутренних договоренностей, коалиций и общего обсуждения на тему «как жить дальше так, чтобы королева нам не мешала жить, как раньше?»
Но кроме принесших клятву вассалов было достаточно неучтенных агентов влияния. Купеческое лобби, долгое время удачно подкармливающее часть парламентариев и, что греха таить, являющееся спонсором всех партий, взамен на не самые выгодные для страны, зато вполне выгодные для торговли законы. Нет, они не наглели, и законы не были угрожающими для страны, но оставляли лазеечки для не очень легальной деятельности.
Таможенные и полицейские органы, и их высшие чины, не являющиеся дворянами, но живущие получше многих дворян. Далеко не все, но те, кто заработал себе состояния на хлебных местечках и не были арестованы или скинуты своими же до сих пор, были очень умны и очень хитры. И имели множество влиятельных покровителей, которые ему, Тандаджи, без весомейших доказательств были не по зубам.
Пригревшиеся на околоминистерских постах советники и консультанты, являющиеся блудящими сыновьями и дочерями тех самых лордов, которых не удалось пристроить еще куда-то и поэтому пристроили к кормушке.
Губернаторы и мэры части городов и регионов, исправно плативших налоги в казну и не рыпающихся сильно против центра, но при этом бывших всесильными мини-царьками на своих постах.
Бесконечное количество людей, которым находящиеся у власти что-то обещали взамен на определенные услуги и которые это что-то в связи с изменившейся конъюнктурой могли и не получить.
Короче, нормальный муравейник честолюбцев и сребролюбцев внутри нормального государства, ничем не отличающийся от любого другого. Кроме Йелловиня, наверное, там с этим строго, чуть что — на виселицу. Разница между Рудлогом и другими государствами была в том, что у других вся эта система была давно встроена в вертикаль монархии. Здесь же восстановленная монархия смешивала все карты и рушила все выстроенные, наработанные схемы.
И это не могло не привести часть участников этих схем к мысли, что землетрясения теперь уже далеко, да и кто знает — была бы глобальная катастрофа на самом деле или это выдумка монархистов, пожелавших вернуть Рудлогов на трон и использовавших естественные стихийные бедствия как предлог для этого. А вот мешающая им королева и ее семья — близко, очень близко. И, значит, ее можно убрать. И даже нужно убрать, а то время идет, деньги теряются.
Самое паршивое, что Тандаджи, судя по документам, придется проверять чуть ли не каждого своего сотрудника на причастность к зарождающемуся заговору. Потому что все указывало на то, что в ведомстве завелась крыска, а то и парочка. Иначе как объяснить неожиданную готовность отдельных мздоимцев к проверкам, когда проверки эти планировались буквально накануне? Или двух раскрытых агентов, работающих под прикрытием?
Был способ легко и просто предателей вычислить, и в ближайшее время Майло собирался этим заняться. Нужно просто собрать их всех и загрузить работой, а потом посмотреть, какая информация куда уйдет. И болящих, и раненных, и отпускников и даже, — тут он поморщился, — тех, что со сломанными ногами и дурной головой.
Пролистав документы, он недовольно посопел, посмотрел на часы. Через полчаса нужно идти домой, иначе супруга снова устроит вечер показательного молчания, а мама — вечер показательной болтовни, в пику невестке. Иногда он желал, чтобы они поменялись инструментами воздействия.
Но, прежде чем уйти, он снял ботинки и носки, скрестил ноги, наклонился, сел и выдохнул. Затем поднял таз, глядя в потолок и высунув до упора язык. Скрутился влево, вправо, перевернулся, встал на голову, подняв вверх сплетенные ноги с оливковыми ухоженными ступнями.
Ежедневные утренние и вечерние комплексы до-тани — оздоровительной духовной и физической практики с его печальной нищей родины помогали бывшему тидусскому мигранту практически никогда не терять хладнокровия. Они также служили прекрасным стимулом для пищеварения. И поддержания потенции. Иногда, после вечерних баталий, только это могло заставить жену открыть рот. В хорошем, конечно, смысле.
Жаль, что до-тани никак не могла поспособствовать закрытию рта матушки, но Тандаджи относился к этому со всем терпением уважающего старость давшей ему жизнь женщины человека.
Глава 3
Первое сентября выдалось дождливым и ненастным. Алина закуталась в свое пальтишко, взяла рюкзачок с взятыми накануне в библиотеке книгами, аккуратно заготовленными ручками и разноцветными маркерами для подчеркивания, и кучей толстых тетрадей. Был там и план Магического Университета, и список с именами-отчествами преподавателей, которые она не успела выучить наизусть, и расписание занятий, которое она старательно переписала.
И салфетки для протирания очков, конечно. И несколько сотен руди, выделенных Мариной на обеды в столовой. Она их тратить не хотела — навезла из дома закруток, овощей с огорода и консервов, но и оставлять в комнате боялась. Народ в общагу заехал самый разнообразный.
Ее поселили в узкой комнатке, куда каким-то чудом поместились четыре кровати и огромный, видавший еще ее прапрадедушку, наверное, шкаф, и, собственно, все. На двери висело подзакопченное зеркало, в холле, куда выходили еще шесть комнат, стояли столы для занятий. В маленьком закутке между двумя холлами находилась кухня с двумя плитами, покрытыми остатками обедов и ужинов нескольких десятков поколений студентов, на рукоятках плит висели сталактиты из жира, обеденные столы были подозрительного зеленовато-черного цвета. Так могла выглядеть только обнаглевшая и разожравшаяся плесень.
Алина не переносила уборку как бесполезную трату времени, за которое можно узнать что-то новое, максимум, на что ее хватало — это протереть пыль в доме и заправить свою кровать, но это безобразие ее потрясло.
Как и ночные пляски и вопли под гитару вернувшихся с каникул студентов старших курсов.
Кстати, о студентах старших курсов. Часам к трем утра, когда пляски уже закончились, а вопли только-только начали достигать апогея, часть шести- и семикурсников решили возобновить традицию «Оцени прелести первокурсниц». Традиция была древнее, чем шкаф в их комнате, и поэтому ничто не могло остановить набравшихся за лето витаминов и тестостероновой силушки пьяных самцов.
Разбудил их гогот и грохот — видимо, кто-то налетел на письменный стол. Затем раздался звук открываемой дверцы холодильника и слова «Так-с, что у нас тут есть на закусочку». Алина уже намеревалась двигать шкаф к двери, потому что так же испугалась, как ее соседки, когда в их дверь раздался громкий стук, рев «Девки, выходите, мы знакомиться пришли», задергалась ручка, и хлипкий замок, не выдержав, капитулировал перед мужской, подкрепленной портвейном настойчивостью.
Зажегся свет, и три испуганных девушки (четвертая жила около аэропорта и поэтому спокойно спала) уставились на пятерых пьянущих парней, оглядывающих их мутными глазами.
— Эд-дуард, — представился первый, протягивая Алине руку. Ее кровать стояла первой от двери, и поэтому она оказалась в авангарде. Девушка нащупала очки, натянула на нос и с сомнением пожала руку.
— Страшилка, — заключил Эдуард обидно, а второй, сзади, примирительно сказал:
— Да ничо вроде, только подкраситься надо и линзы вставить.
— Обязательно, — пообещала Алина, лихорадочно обдумывая, как вытурить пришедших сюда, как в магазин сладостей, гадов.
— Ребята, шли бы вы отсюда, — сказала вторая ее соседка, Яна. — Мы вообще-то спим.
— Уже не спите, — пьяно захихикал Эдуард, подошел к ней, снова протянул руку и гордо произнес:
— Эд-дуард.
— Я и с первого раза разобрала, — невежливо сказала Яна.
— А эт-та красивая, — высказался Эдуард, и остальные согласно закивали. — И эта, — сказал он, показывая на третью хмурящуюся соседку, Наталью. Парни тем временем хозяйничали, как у себя дома — посмотрели в шкаф, расселись на кроватях, в том числе и на кровати спящей Лены, развалились даже.
У севшего на Алинкину кровать в руках была гитара, и он сам был немного потрезвее остальных. Видимо, занятые руки не давали набухаться вровень со всеми. Во всяком случае, он шепотом извинился за свинское поведение друзей и сообщил Алине, что она миленькая, но маленькая совсем. И интереса для них-взрослых не представляет.
— Чему я несказанно рада, — ответила Алина строго, понимая, что сна сегодня уже не будет.
— Василий, а давай-ка нам серенаду! — крикнул Эдик зычно.
— Идите отсюда, — рявкнула на него Яна, но тот обиженно покачал головой.
— Сначала серенада. А потом поцелуешь — уйдем!
В дверях показались закутанные в ночнушки и халаты девчонки с других комнат. На их лицах были написаны самые разнообразные чувства — от «достали орать» до «блин, почему они к ним первыми зашли?». Но расходиться не торопились, парни замахали руками, приглашая в комнату, и девочки зашли, чинно расселись на стульях, на коленках друг у друга, на столе и даже на полу.
Василий начал на гитаре перебор, ожидая, пока все рассядутся, и, глядя на Алину своими чудными сине-черными глазами, начал тоскливое:
— Я гулял семь лет, менял баб как перчатки,
Но теперь погиб парнишка в жаркой схватке,
Не могу забыть я твоего лица
Единственная моя…
Первокурсницаааааа! Первокурсницаааа!
Парни вдохновенно ревели, влажно и томно глядя на заполнившее комнату стадо единственных и неповторимых. Так ревели, будто не пели эту песню каждый год каждому новому потоку. Кто-то из девчонок отвечал взаимностью, и быть бы этой ночью паре сорванных цветков невинности, ежели таковые были, если б в холле не раздались торопливые шаги и в комнату не вошла невероятно красивая и невероятно злая женщина.
— Рудаков, опять ты? Я тебя что, вчера не предупредила? А ну-ка, кобели воющие, все вон на свой этаж! Завтра чтобы были у меня на кафедре, будете мне пробирки полировать!