Она говорила и говорила, рассказывала мне о своих планах, и глаза ее постепенно загорались, а я смотрела на это, чуть ли не открыв рот. Вот это да. Мне такое вдохновение по рабочим вопросам и не снилось.
В свои покои я вернулась минут через сорок. Поставила телефон на зарядку, посмотрела пропущенные. Только от Ани.
Вот так вот, да?
Сунула телефон подальше, под подушку, чтобы не видеть, не слышать, не бегать смотреть каждые пять минут, и пошла в ванную. И уж там, вооружившись каким-то глупейшим любовным романом, зависла на два часа, периодически добавляя горячую воду, подсыпая разных ароматических пенообразователей, пробуя разные массажные режимы. И вылезла только когда поймала себя на мысли, что просто не хочу возвращаться в спальню и видеть, что на телефоне пусто.
Врать себе тяжелее, чем другим.
Но на экране светились непринятые вызовы и сообщения, и я пощелкала, открыла первое, затем второе. Улыбнулась, нахмурилась.
«Я знаю, что ты злишься.»
«Когда все закончится, можешь сломать мне вторую ногу. Если захочешь.»
«Ты в любое время можешь приехать ко мне.»
Звенькнул телефон — пришло еще сообщение.
«Я купил тебе подарок. Уже должны доставить.»
— Ваше высочество, — в спальню заглянула горничная.
— Да, Мария, — сказала я со вздохом и промокнула полотенцем волосы, не переставая хмуриться и умирая от любопытства, — давай сюда.
— Только что принесли, — сказала она удивленно, протягивая маленькую аккуратную коробочку, обтянутую кожей.
— Да, — протянула я и взглянула на нее. Горничная понятливо исчезла. А я потянула за шелковую ленту, открыла крышку.
Сначала я подумала, что это массивный золотой браслет. Взяла за широкие дуги, перевернула.
На другой стороне браслета тикали большие сезонные часы. Не простые — магические. Прочное стекло покрывалось позолотой и узорами, так что казалось, что это обычное украшение. Но проведи пальцем по кругу — и стекло светлело, становилось прозрачным и подсвечивалось изнутри. Внутренняя стрелка часов отсчитывала время на привычном циферблате. А вокруг него был еще один. Внешний контур был поделен на сектора — сезоны, отличающиеся цветом, со стилизованным драгоценным знаком стихии в каждом. По широкому шестиугольнику в три ряда были выложены маленькие бриллианты, показывающие дни. Триста шестьдесят пять, как дней в году. Маленькое золотое ядрышко, заменяющее стрелку, застыло в самом конце синего сектора и вот-вот должно была перейти в черный.
Я присмотрелась — напротив «ядрышка» бриллиант, указывающий на сегодняшний день, был заменен на маленький рубин. Был в годовом круге и второй красный камешек — в черном секторе, ровно через два месяца, если считать от нынешнего дня.
Я полюбовалась еще немного, взяла телефон и набрала его номер.
— Себе такие же купил? — поинтересовалась я в ответ на его хриплое «Да».
— Я и без них не пропущу этот день, — ответил Люк со смешком. — Я не думал, что ты позвонишь. Решил, что будешь долго злиться. Очень долго.
— На два месяца как раз хватит, Люк.
— Скажи еще раз.
— Лююк, — выдохнула я в трубку мстительно. — Люююк.
Его имя было приятно тянуть, шептать, простанывать вслух — оно касалось неба легкой лаской и уходило в выдох, оставляя после себя терпкое и тягучее смолистое послевкусие. И я произнесла его снова, теперь беззвучно, наслаждаясь движением губ и легкой прохладой на языке.
Он помолчал.
— Два месяца — это правда очень долго, Мариш, — сказал он хрипло. — Слишком долго.
— Ты справишься, — я повертела в руках часы и улыбнулась.
— Да? — спросил он с сомнением.
— Я тебе помогу, — пообещала я.
— Будешь прятаться от меня?
— Угу.
— Ну что же, — протянул он с удовольствием, — тем интереснее будет, когда я тебя найду.
За ужином, к моему удивлению, не оказалось ни отца, ни Ангелины. «Папа с Ани уехали в Орешник», — поделилась Каролинка, и мы мучились догадками — зачем? Вася с Марианом тоже уже отбыли на Север, так что мы с младшенькими оказались вчетвером. Пустые стулья неприятно резанули мне по сердцу. И в столовой было будто холоднее, чем обычно, сиротливее как-то.
Девчонки, похоже, тоже это чувствовали, потому что ужин проходил в унылом молчании, лязганье вилок о тарелки звучало слишком громко, и разговор не тек, как раньше, легко, переходя от одного члена семьи к другому, а обрывался — там, где обычно Мариан вставлял свое веское слово, или высказывался отец, и не было привычного уже ощущения ласкового Васиного взгляда, которая смотрела на нас, болтушек, как на своих цыплят, спрашивала, как прошел день, какие у кого планы. С появлением Ангелины в наши беседы добавился своеобразный судейский элемент — она с легкостью решала спорные вопросы, давала советы Пол по поводу приданого, подбадривала Алину, терзающуюся из-за приближающейся сессии, слушала Каролинку — сестричка, ранее молчавшая, внезапно разговорилась и охотно делилась тем, что происходит в школе. Надо признать, что теперь мы и спины держали прямее за совместными трапезами, и общались чуть более велеречиво, чем ранее — но первая неловкость ушла за день, и все встало на свои места. Все стало, как нужно.
И как-то само собой получилось, что после ужина мы все вместе собрались в комнате Поли — наверное, никому из нас не хотелось быть одной — смотрели по телевизору концерт, болтали и терпеливо ждали, когда вернутся родные.
Ангелина Рудлог после непростого разговора с младшей сестрой быстро переключилась обратно на текущие дела. Выхода не было — склонностью к длительным переживаниям она никогда не отличалась, а впереди была поездка в Милокардеры. И с утра, после общения с Дармонширом, она имела разговор с министром иностранных дел, Кинкевичем — несколько ударивший по ее самолюбию, надо признать.
Министр, получивший накануне распоряжение королевы о назначении старшей принцессы Рудлог на курирование работы с Песками, попросил о встрече и изъявил готовность посетить Ани в ее кабинете. Однако де-факто он теперь был ее начальником, и Ангелина сочла уместным самой прийти в министерство. Титул титулом, а субординацию в рабочих вопросах никто не отменял.
Официально ее должность теперь называлась Замминистра иностранных дел. Кинкевич, дипломат старой закалки, ничем не выдал своего неудовольствия, был сух, деловит и почтителен. Но провел с ней весьма содержательный разговор, который заткнул бы за пояс любое собеседование о приеме на работу, не лебезил, ловушек не расставлял и был достаточно честен.
— Я с огромным уважением отношусь к семье Рудлог, Ваше Высочество, — сказал он сдержанно, — но позвольте мне быть откровенным.
— Я и не рассчитываю на иное, — вежливо ответила Ани. — Пожалуйста, говорите прямо.
Министр говорил размеренно, веско, его квадратная физиономия с старомодными бакенбардами казалась бы слишком простой, если бы не глубоко посаженные умные глаза и не каменное выражение лица. Кинкевич был приятно полноват, одет с иголочки, курил трубку, и огромный тяжелый шкаф его кабинета был заставлен трубками — подарками от дипломатов других государств — но вряд ли эти подарки могли смягчить его в том, что касалось дел его страны. Ани в очередной раз отметила себе, что премьеру Минкену в сложнейших условиях конкуренции между партиями и бардака после переворота удалось собрать в свой кабинет профессиональную команду. Эти люди были патриотами Рудлога, монархистами до мозга костей, но даже трепетное отношение к имени Рудлог не мешало старому дипломату Кинкевичу заботиться прежде всего о функционировании своей службы.
— Ваш уровень подготовки прекрасен для начала работы в министерстве, но никак не для подъема такого сложного направления, как закрытая страна, с которой у нас до сих пор не подписан мирный договор, — сказал он без обиняков. — Однако я признаю ваш уникальный опыт и рассчитываю, что он поможет. Я выделил вам помощников из работников министерства для организации службы и крайне рекомендую прислушиваться к их советам и работать вместе. Потом, когда войдете в курс дела, сможете менять их, пока же этого делать не стоит. Признаться, выездная дипломатическая служба — непривычный вариант, но за неимением другого будем работать так. И, ваше высочество, я буду требовать с вас отчеты в том же порядке, как и с других заместителей.
— Я только приветствую такой подход, — подтвердила Ани ледяным тоном. — Благодарю вас за встречу, господин Кинкевич.
С утра в Теранови уже выехали несколько человек — им поручено было найти здание для дипломатической службы, обговорить условия сотрудничества с администрацией города, а Ани изучала список подчиненных, большинство из которых было куда старше нее, и предложенных им постов, смотрела личные дела — и понятно было, что работа в министерстве по Пескам велась и до ее назначения, иначе невозможно было бы подобрать людей и организовать их переводы за такое короткое время. Значит, она заняла чье-то место — еще один повод выкладываться, чтобы доказать, что не зря.
В ее покои постучали, зашла секретарь, остановилась у входа.
— Звонил следователь из отдела Тандаджи, Ангелина Викторовна, — сказала она, глядя в блокнот, — сообщил, что интересующая вас Валентина Комарова долгое время находилась в районном госпитале, перенесла несколько операций, на неделе ее привезли в дом в Орешнике, где она сейчас и проживает с матерью и детьми.
Ани поджала губы, посмотрела на папки с личными делами.
— Благодарю, Вероника Сергеевна. На сегодня вы свободны, — помощница с легким недоумением поглядела на нее, но кивнула, — завтра с утра жду вас здесь.
Секретарь вышла, а Ани, поколебавшись несколько мгновений, взяла трубку и набрала номер.
— Отец, хочу съездить к Валентине в Орешник, — сказала она, — поедешь со мной? Да, сейчас. Да. Тогда жду. Нет, я не хочу привлекать внимание. Попрошу боевых магов из гвардейского корпуса — когда за нами прилетали листолеты, они были на борту, должны были запомнить ориентиры.