— Марине всегда труднее нас всех. Она очень ранима. И впечатлительна. И я очень рассчитываю, — добавила она, — что эта информация не приведет вас к решению еще больше раскачать ее эмоциональное состояние. И вы не расстроите меня.
Он усмехнулся — иногда в тоне невесты прорезывались железные ноты наставников из кадетской школы. Только выражения у тех были подоходчивее.
— Вам не в чем меня упрекнуть, Ангелина, — он легко выдержал ее взгляд.
— Я знаю, — отозвалась она, отворачиваясь. — И, признаться, удивлена. Не думала, что вы ограничитесь цветами. И обойдетесь без публичных скандалов в Инляндии.
«Тандаджи, сукин сын, работает блестяще».
Ему удалось удержать спокойное выражение лица. Знала бы она, чем он занимался всю эту неделю.
За неполный месяц регулярных встреч и выходов на публику Люк привык развлекаться, наблюдая за спутницей и пытаясь прочитать ее реакции, а то и провоцируя на отклик — очень аккуратно, из чистого любопытства. И все же начал замечать отголоски эмоций в мимике и жестах.
Чуть дрогнувшие ресницы при чрезмерно смелом вопросе от какого-то писаки. Тень недовольства во взгляде, когда проводишь большим пальцем по тонкому запястью. Предупреждающе напрягающиеся плечи, когда слишком сокращаешь дистанцию. Легкая улыбка в ответ на шутливый тон. Интересно, она вообще когда-нибудь смеялась от души, не оглядываясь на окружающих? Увлеченность и даже горячность — по сравнению с ее обычной холодностью, конечно, — при обсуждении политики. Теплел ее взгляд, только когда речь заходила о семье.
Тем не менее им всегда было о чем поговорить, и он находил в этом удовольствие, как и в том, что его сопровождает красивая женщина. Или он сопровождает ее. Неважно.
Наблюдал Люк и как легко меняется она при общении с разными людьми — от любезной с чиновниками и аристократами, сухой, почти высокомерной с журналистами и до внимательной и отзывчивой, пусть и без сердечности, с обычными гражданами.
Чем дальше, тем больше видел он и схожие с Мариной черты в лице старшей Рудлог, в ее жестах. Наклон головы, особенно когда недовольна чем-то. Линия губ — он иногда откровенно засматривался на них. Ровные плечи и манера выпрямляться, если ей что-то не нравилось или нужно было сосредоточиться.
Сегодня же, после неожиданных откровений Ангелины, вся эта схожесть стала еще очевиднее — и невыносимо захотелось хотя бы услышать оригинал. Люк честно продержался до вечера. И набрал-таки Марину.
Несколько скинутых звонков и отключенный телефон разбили в прах всю его выдержку. И захоти она, не смогла бы найти лучшего способа разжечь в нем азарт.
И Люк, усевшись в любимое кресло, покусывая сигарету и попивая коньяк, улыбаясь и хмурясь, разработал очередной план. Действовать аккуратно. Зацепить за любопытство. Провести через сомнения и злость — Люк уже изучил привычки третьей Рудлог, и нежелание говорить означало только одно — что он снова в немилости. Оглушить, ошарашить острыми эмоциями. И при этом постараться сдержать слово — хотя бы формально.
Нужные звонки были сделаны, вся необходимая подготовка проведена — и все равно он до последнего сомневался, что она придет. С Мариной никогда и ни в чем нельзя было быть уверенным.
Она пришла. И он старался держаться поодаль и просто смотреть на нее. Боги, в одних ее глазах было больше жизни, чем во всей Ангелине.
А потом, когда он уже летел к ней сквозь обжигающий ледяной воздух, когда целовал в толще облаков, когда смотрел на нее — изумленную, растерянную, — понял, что если сейчас не переступит через себя, если спустятся вместе, то из клуба он унесет ее к себе, даже если она будет кричать, проклинать его и отбиваться. И даже если этим он спровоцирует войну между Рудлогом и Инляндией.
Сил хватило оторваться от нее, хотя в голове шумело, вытянуться стрелой и полететь вниз. И тогда-то и произошло то, что заставило сомневаться в собственном душевном здравии. Бьющий по лицу воздух вдруг стал ласковым, как руки матери, уплотнился, словно Люк несся к земле в струях щекочущей тело воды.
И он увидел ветер.
Все вокруг было ветром. Стелились по земле белесые и широкие полосы ровного воздушного потока, подметая снег и качая деревья, поднимались над неровностями почвы светлыми волнами, играли в лесу маленькими серебристыми вихрями. Необыкновенно было красиво — темно-зеленый хвойный лес и тысячи танцующих завихрений среди деревьев, похожих на кудри прекрасной женщины. Вокруг самого Люка били вверх, расширяясь и закручиваясь, молочно-голубоватые струи. И кругом, насколько он мог видеть, — поднимались ввысь, огибая облака, и спускались к земле широкими водопадами бесконечные светящиеся ветра. Холодные и теплые, влажные и сухие — он чувствовал их, ощущал кожей, несмотря на костюм, и казалось, что одно усилие — и он сможет полететь вместе с ними так далеко, как только возможно.
Он так ошалел, что только тогда, когда навстречу взметнулся вихрь и мягко принял его в свои объятья, понял, что долетел до земли. И не сразу расслышал вопрос мага, подхватившего его в конце полета и интересующегося, все ли с ним в порядке.
— Прекрасно, — ответил Люк. А когда снова поднял глаза — вокруг все уже было нормально. И только высоко над ним под пестрым сине-красным куполом парила в небесах Марина Рудлог.
Полюбовался на нее — и кивнул магу, терпеливо ожидающему, чтобы открыть Зеркало.
И до сих пор он не мог прийти в себя.
Люк выкрутил кран холодной воды, выругался от острых ощущений — зато в душе воцарилось спокойствие. Все по порядку. Сначала обед, а потом уже разбираться.
Через несколько минут он уже здоровался с семейством, собравшимся в дубовой гостиной. Поцеловал мать, поднявшуюся ему навстречу из обитого кожей кресла, отметив, что она превосходно выглядит, едва ли не его ровесницей.
— Леди Шарлотта, — сказал он галантно, — вы просто светитесь.
— Я счастлива, что все мои дети рядом, милый, — с чувством ответила графиня и ласково погладила главу семьи по затылку.
Щеголяющий в форме братец отметился крепкими, почти костоломными объятьями.
— Берни, полегче, — просипел Люк, и двадцатилетний увалень тут же отпустил его, смущенно потер черную бородку и пробасил:
— Извини. Рад тебя видеть, Люк.
Кажется, малыш к нему действительно привязался — хотя встречались они всего-то пару раз в неделю, выкурить сигарету и поболтать в шутливом тоне.
А вот сестрица, стоявшая у окна, с убранными наверх длинными волосами, одетая в наверняка подаренное матерью синее платье до пола — уж очень недовольно она одергивала его и косилась на свое декольте — сверкала в сторону Люка темными глазами и до ужаса была похожа на Кембритча-старшего.
— Боги, — произнес Люк, подходя к ней, — ты что, кудрявая?
— Всю жизнь такой была, — едко ответила Маргарета, — просто ты всегда смотрел мимо. А вот ты, — она окинула его взглядом, — выглядишь куда лучше, чем семь лет назад.
— Я и соображаю куда лучше, — согласился он, обнимая сестру. — Рад, что ты приехала. Прошу всех к столу.
Повара и слуги расстарались на славу, и собравшееся в роскошной, украшенной золотой лепниной столовой семейство некоторое время дружно отдавало дань восхищения превосходному густому и острому крабовому супу. Потолок столовой, к слову сказать, около двух веков назад разрисовывал известнейший художник, маэстро Фельдин, и теперь на Кембритчей и одного Дармоншира сверху смотрели пухлощекие и крутобедрые девы с внушительными грудями, стыдливо прикрытыми арфами, кистями винограда, кувшинами вина и клочками одежды. Бернард нет-нет да и поглядывал наверх и мечтательно вздыхал. Люка эти взгляды очень веселили.
Леди Шарлотта с легкостью поддерживала светскую беседу, расспрашивая Берни про успехи на военном поприще, а сестру — про учебу. И если первый разливался соловьем, периодически глядя на брата — и Кембритч видел в его глазах потребность в одобрении именно от него, Люка, — то вторая что-то бурчала в ответ и глаз почти не поднимала.
— В этом году сезон дебютанток открывается раньше, — как только слуги удалились, леди Шарлотта перешла в атаку. — Как раз не заденет твою сессию, Рита.
— Да не хочу я, — зло ответила сестра. — Мне еще четыре года учиться. И для чего? Чтобы выйти замуж?
— Милая Рита, — иронично и стараясь не давать прорезаться ехидству произнес Кембритч (сказывалось, ой, сказывалось общение с Тандаджи), — увы, родись ты какой-нибудь Бетти Смит, ты легко могла бы резать пуповины и принимать орущих младенцев сколько захочешь. И быть свободной от необходимости надевать платье стоимостью в годовую зарплату этой Бетти и идти в общество высших домов страны, — он глотнул великолепного вина и аккуратно поставил бокал на кружевную скатерть. — Но так как тебе не повезло носить фамилию Кембритч, давай опустим все наши препирания и уговоры. Иначе я передумаю насчет разных вкусных вещей, которыми решил тебя поощрить, если будешь хорошей девочкой.
— Замуж не пойду, — отрезала Маргарета.
— Я пока не нашел отчаянного, который согласился бы тебя взять не глядя, Рита, — усмехнулся герцог, — поэтому этот вопрос тебе придется решать самостоятельно. Но для начала — сезон.
— Люк, — сестра решила сменить тактику, и в голосе ее прорезались жалобные нотки. — Ты понимаешь, что сейчас, когда ты получил титул и принцессу Рудлог в невесты, меня начнут осаждать толпами? Да и вообще, почему я? Тебе скоро тридцать шесть, а ты еще не женат! В конце концов, Берни старше меня! Давайте его женим.
Бернард побледнел и чуть не подавился супом.
— Ты осторожнее, Рита, — ехидно сказал Люк, — а то останется у тебя только один брат. Берни, в отличие от тебя, блистает уже три сезона. Набирается опыта.
— Знаю я, где он его набирается, — проворчала сестра. Бернард из бледного стал красным и опасливо покосился на мать. Та сделала вид, что ничего не слышала, пригубила вино и отставила бокал.
— Маргарета, — произнесла она примиряюще, — никто пока не говорит о замужестве. Но выезжать тебе давно пора. Я и так дала тебе время, хотя нужно б