Подробней всего, само собой, – про детство-отрочество. Потом замелькало.
Учился. Привлекался (не революционер, а скорее гражданский активист). Опять учился. Опять привлекался. Был сослан. Вернулся. Преподавал. Женился. Преподавал – преподавал – преподавал. Развелся. Преподавал, писал книги, брошюры и статьи. Опять женился. Сел в тюрьму. Поехал в лагерь. На Беломорканал. Освободился. Преподавал в провинции. Вернулся в Ленинград. Преподавал – преподавал – преподавал; писал статьи и книги. По интригам завистников и доносам врагов опять попал под раздачу – и больше не преподавал. Однако не сел (спасибо белым грибам, позор поганкам!) – а продолжал писать статьи и книги. И эти вот воспоминания. Собирался сочинить еще одну, последнюю главу: про то, как, разочаровавшись в науке педагогике, полюбил науку историю естествознания; как эта поздняя, последняя страсть помогает ему не умирать. Не написал. Все-таки, значит, умер.
Да, представьте, была и такая наука – педагогика. Даже, по-видимому, не одна, раз Б. Е. числился действительным членом Академии педагогических наук. (Которая, не исключено, существует и поныне.) Но лично он, судя по всему, был не пустозвон. Сам умел и других учил увлекательно рассказывать зоологию и ботанику, всякие такие предметы. Учил тому, что действительно умел. Дельный и неутомимый научный работник. Отчасти графоман, как же без этого. Даже стихи сочинял, нужды нет, что ровесник Блока (чьи стихи не понимал, а фамильярно называет Сашей).
Прозаик, однако же, никакой. О злоключениях в быту – еще туда-сюда. Об окружающих людях – пусто-пусто. О научных конфликтах – тушите свет:
«Председательствовать на заседании по защите диссертации должен был педагог Моносзон, по имени Эле Исаевич, типичный еврей, только недавно вошедший в состав членов АПН…»
Почему, – задается риторическим вопросом Герцен, – почему всякий имеет право писать свои воспоминания? Да потому, – тоже риторически отвечает, – что никто их не обязан читать.
Но знаете ли что? Я рад, что сделал это. Я вполне вознагражден. Почти осчастливлен.
Потому что на 205-й странице 1-го тома Б. Е. Райков познакомился (1899 год) с некоей Манечкой Маркович. А еще лет через десять – с ее папашей, Богданом Афанасьевичем Марковичем. Сыном писательницы Марко Вовчок, помните такую? И вот – еще один абзац:
«Богдан Афанасьевич рассказывал мне за верное, что Писарев не утонул во время купанья, как это написано в его биографии, а намеренно утопился на почве осложнений с его матерью, причем сам Богдан Афанасьевич, будучи 15-летним мальчиком, видел всю эту сцену лично, так как купался в это время вместе с Писаревым. Было это в Дуббельне, около Риги, 4 июля 1868 года. По рассказу Богдана Афанасьевича, Писарев поплыл в море и плыл всё дальше и дальше, не оборачиваясь, пока не исчез из вида».
Вот и все. Мало разве?
2012. № 11
Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за Стеной Плача / Издание подготовила И. А. Левинская. СПб.: Пушкинский фонд, 2012.
Безвременно, говорят, безвременно умер автор. Значит, много чего еще сумел бы, да не успел. Очень жаль. Такая ясность исторического зрения – через столетия насквозь. Такой дар излагать сложные мысли как очевидные.
«…Наследие Иерусалима определило не только общее направление и внешние формы авраамических культур, но повлияло на их сущность, вплоть до способности чувствовать. Можно проследить линии преемственности, ведущие от псалмов Давида, возможно даже в большей степени, нежели от Песни Песней, к истории Ромео и Джульетты.
…Именно в Иерусалиме впервые любовь была выражена словами, которые два тысячелетия эхом отражались на огромных пространствах земли, определяя судьбы множества народов…»
Чем не план прекрасной книжки? Написать, назвать: «История Любви», издать – и всю оставшуюся жизнь купаться в золоте под пеной славы.
Но жизни не осталось. А книжка написана – нетрудно догадаться – не про любовь, совсем наоборот.
А чтобы проверить на прямизну один риторический вопрос. Назовем его условно – вторым еврейским.
Как известно каждому, кто хоть раз употребил средство информации типа московской газеты «Завтра», или кому случалось в общественном транспорте разговориться с попутчиком, принявшим внутрь алкоголь, существует такое недомогание интеллекта – неприязненная тревожная озабоченность существованием на планете Земля потомков древних Е.
(Тут я пользуюсь официальной советской дефиницией – как учили: «Евреи, общее этнич. назв. народностей, исторически восходящих к древним Е.; живут в разл. странах». Советский энциклопедический словарь. М.: Советская Энциклопедия, 1980.)
Лично я убежден, что это – инфекция, хотя и распространяемая необычным путем: вербальным (впрочем, воздушно-капельный и даже – в некоторых случаях – половой тоже исключить нельзя). И надеюсь, что медицина с нею разберется, и притом раньше, чем с медициной разберется она.
Покамест приходится довольствоваться регистрацией наблюдаемых фактов. По-видимому, этот недуг – что-то вроде мозговой щекотки. Всплывая (обычно по вызову) в мыслительное поле пациента, термин, обозначающий потомков древних Е., страшно увеличивается в объеме и трется о наиболее чувствительные края других идей. Доставляя наслаждение (конечно, несколько мучительное), сопровождаемое вспышкой брутальной речевой активности. Которая извергается по двум руслам или каналам, вместе называемым: «еврейский вопрос». Что отчасти правомерно, поскольку этот эвфемизм обозначает страстную мечту об аннигиляции одного и того же объекта. Воображаемого как некое абстрактное множество.
В действительности (или, во всяком случае, по-моему) вопросов этих – два. Один практический, с ним все понятно, а другой – чисто для закалки совести. Которая нет-нет да и буркнет же что-нибудь вроде: люди как люди. Все разные, но, в общем, такие же, как все, и не заслуживают худшей участи, чем все другие.
Ага, как бы не так, – тут же отзывается пораженный участок мозга. И, ликуя, исторгает упомянутый вопрос второй: если они такие же, как все, отчего все остальные их ненавидят и ненавидели, причем всегда, на протяжении буквально всей истории мира?
После чего долго и со смаком сам себе на него отвечает. Рассказывает, например, какие они бестактные. Нескромные. Лезут, куда не просят: в политику, в литературу. Книги вот пишут, не говоря уже о рецензиях, – на русском, между прочим, языке. И т. д.
А возможен, оказывается, ответ короткий и простой.
Ненависти в истории действительно было сколько угодно. Древние народы только и делали, что отбирали друг у друга территории, подвергая чуждые этносы геноциду. Однако пылавшая при этом взаимная ненависть, по слову Тацита (и по мнению автора рецензируемой книги), была – odium solitum – ненависть обычная, неизбежная ненависть соседей к соседям. И цивилизация постепенно научилась ее регулировать. Римская империя, например, требовала от завоеванных нацменьшинств только лояльности. Да, Иудею раскатали, как Чечню, и по таким же причинам, но в дальнейшем Древний Рим обращался с древними Е. более или менее политкорректно; не намного жестче, чем нынешний Евросоюз абсорбирует мусульман; опасливо, но без злобы.
Ненависть же нового типа – не соседская, а как бы дочерняя, – из которой возник современный, вышеописанный синдром, – разгорелась только в IV–V веках, в Византии. Не решаюсь (не желая попасть под суд) воспроизвести приводимые автором цитаты из проповедей Иоанна Златоуста, призывающих к окончательному решению первого вопроса. Примем за точку отсчета 438 год, в котором Феодосий II объявил Е. «врагами императора и римского закона».
А вы говорите: все и всегда. Ни фига подобного. Всего-то шестнадцать столетий, и то неполных.
Осип Мандельштам. Египетская марка. Пояснения для читателя / Сост.: О. Лекманов, М. Котова, О. Репина, А. Сергеева-Клятис, С. Синельников. М.: ОГИ, 2012.
Шикарный фокус. То есть я хотел сказать: замечательный научный опыт. Берем эту вещь Мандельштама и разбиваем ровно на 218 кусков. Каждый осколок рассматриваем под лупой и на просвет. Выявляем потрясающую игру смыслов. Причем читателя не может не восхитить тщательность составителей (и разбивателей): мельчайшие реалии разъяснены, сложнейшие метафоры истолкованы, и аллюзии упомянуты, кажется, все.
Лично меня особенно радуют реалии. Приятно прочитать – и/или припомнить – после фразы О. М. про рубашку, сверкавшую пикейной грудкой, что пике – «хлопчатобумажная двойная ткань полотняного переплетения с выпуклым узором». А к абзацу О. М. о керосинках – до чего превосходная приложена страница. Чистая правда – уже почти никому не известная: «Через слюдяные окошки можно было рассматривать пламя и регулировать его, выдвигая и задвигая фитили, делая огонь сильнее или слабее. Гасить керосинку нужно было поворотом ручки, полностью задвигая фитиль вовнутрь, лишая его доступа воздуха. Задувать керосинку ни в коем случае было нельзя».
Кроме шуток – это первоклассная работа. Она выше моих похвал и не нуждается в них. Но это еще и увлекательная игра; трудно удержаться от соблазна поучаствовать.
Этаким непрошеным советчиком. Взглянуть из-за плеча, подсказать ход – очень возможно, ненужный, тогда простите.
Например, О. М. написал: «…отметить на плане города крестиками посреди тяжелорунных садов и картонажных улиц», и в пояснении сказано: «Эпитет “тяжелорунные”, вероятнее всего, попал в “ЕМ” из поэтического словаря Фета», а «“картонажными” петербургские улицы названы в “ЕМ”, вероятно, потому, что они словно состоят из ровных картонных коробок».
А по-моему, надо только бросить взгляд на план Петербурга, изданный, скажем, в 1913 году (такой висит у меня в коридоре), – и все станет гораздо проще: сады обозначены густыми зелеными завитками; ну и о том, как вычерчены улицы, точней Мандельштама не скажешь.
Или вот фрагмент, начинающийся словами: «– Выведут тебя когда-нибудь, Парнок, – со страшным скандалом, позорно выведут – возьмут под руки и фьюить…»