ность постоянно полна сильными эмоциями. И вполне выучилась их давить, заменяя разумными, рассудочными решениями.
Понял. "Проверка на вшивость": он внимательно рассматривает публику. Выцепляет, фиксирует реакции.
Он играет какую-то свою игру. Не против меня. А против кого? - Непонятно.
Вру, понятно: против "лутших людей русских". Против "соли земли", против "жрущей протоплазмы" русской аристократии, которая (в РИ) его и зарежет. Игру, в которой я, если не пешка, то что-то типа коня или слона. Лёгкая фигура. Не выше.
Звучание нарастающего общественного остроумия усиливалось, когда Андрей снова взял посох в руки и медленно, размеренно, троекратно ударил им в помост.
Точно: большой турецкий барабан.
Зал затих. Не сколько от бум-бума посоха, сколько под внимательным взглядом наклонившегося над столом Боголюбского.
- Воевода Иван - не Акимович.
Помолчал, давая собранию возможность окончательно затихнуть, "превратиться в слух". Размеренно, будто бросая в толпу камни, произнёс:
- В нём та же кровь. Что и в отце моём. И в братьях. И во мне. Он - Юрьевич.
Сборище немедленно превратилось в "зашумелище". Новость была бурно обсуждена и раз пятнадцать повторена. Сперва - для тех, кто недослышал, потом теми, кто не недовысказал.
Андрей продолжал давить собрание:
- Ныне, в делах Киевских, кровь эта показала себя. Никто, ни один - столь многого сделать не сумел. Даже и из рюриковичей - никто. А в нём - взыграло. Порода. Кровь. Моя. Княжеская.
Боголюбский ещё раз внимательно оглядел зал. Потом прямо повернулся к сидевшим рядком потрясённым князьям. И раздельно повторил:
- Он. Мой. Брат.
Бздынь.
Тишина. Такое переварить...
"Этого не может быть! Потому что не может быть никогда!".
Рюриковичи не признают бастардов. За триста лет от Рюрика их всего два: Владимир Креститель да отец нынешних туровских князей. То-то волынцы так пытались его выгнать, а просьбы "примите меня в любовь" воспринимали как оскорбление.
Василия, внука Мономаха, сына его дочери от "императора" Романа Диогена, которого зарезали наёмные убийцы в Доростоле, но Мономах за имение его сына, своего внука, продолжал воевать на Дунае, взяли только "верно служить князьям русским".
- Двадцать два года тому, об такую же пору, съехались мы, шесть князей русских, в Кучково на Москва-реке. На сороковины брата моего Ивана. Вы-то (он кивнул Живчику и Матасу) помнить должны. Там повенчался я со старшей дочкой покойного владетеля тех мест Степана Кучки, Улитой. А отец мой... поял младшую. Девицу тогда же, в Кучково, выдали замуж. За ближника князя Святослава Ольговича. В то лето мы вместе в поход пошли. Я его помню, рядом бились. Добрый муж. Погиб. Зимой родами и та девица померла. А младенец выжил. Вот он. Добрый молодец от семени отца моего. Брат единокровный.
Публика... охренела. Ряды - полуоткрытых, заросших бородами, ртов, ряды - "юбилейных рублей" разных цветов.
Индийское кино в полный профиль. Хочется обнять и плакать. От неизбывной тоски и счастья обретения. Хочется присоединиться и приобщиться к этой радости.
Вот! Они наконец нашли друг друга! Ура, товарищи! Братья и сёстры! Обнимемся и облобызаемся! Как это.... мило, как это... душевно, сердечно и... и волнительно.
"И - прослезился".
Сухой, малоэмоциональный, негромкий голос Боголюбского не оставлял места для сомнений: это - истина, так - было.
Ещё минута, ещё полминуты, и мозги присутствующих преодолеют эмоциональный ступор и половодье радости обретения "утраченного брата", начнут продираться сквозь колючие заросли загадок и непоняток.
"Зверь Лютый" - сын Долгорукого? - Ну это-то не велика новизна, таких по Руси немало бегает.
Боголюбский назвал его братом? - Да, такое... неслыханно. Но... Крестителя братья признали, Новгород ему в удел выделили.
А вот "брат Государя"... Государем признанный... А на Руси - "лествица". Боголюбскому наследует Перепёлка. Конечно, дай боже государю многие лета, но всё же... Они оба старые, за полтинник. Ненадолго. Младших Андрей с Руси отсылает. Как-то хитро. А этот лысый остаётся. Эдак лет через пять-десять у нас в государях будет вот эта оглобля плешивая. По прозванию "Зверь Лютый". А ещё: "Княжья смерть", "Немой убивец", "Ванька-пряслень", "Колдун полуночный".
У нас? Вот это?! Государем?! - Ох-хр-ренеть.
Мыслительные процессы происходили асинхронно и не синфазно. Дифракционно отражаюсь на физиономиях. Я поймал уже несколько вполне угодливых улыбочек в мой адрес. Забавно видеть, как расцветает нижайшая и верноподаннейшая, вытесняя с конкретной морды лица только что бывшую на ней глумливую, высокомерную, презрительную.
Увы, Андрей не дал мне возможности изучить физиогномистику особей из Большого Совета в подробностях:
- Брат мой Иван. Ныне, коль оглашён ты князем русским, то и надлежит тебе занять место достойное среди нас, рюриковичей. Поди сюда.
Он, однако, показал на место не за княжеским верхним столом, а впереди себя, перед помостом, посреди "покоя". Там, куда выходили прежде награждаемые.
Я несколько завозился, выдираясь с лавки, отвечая на поздравления и похлопывания соседей.
Народ тут, на "ножках" стола, простой. Сходу поклонов в пол не дождёшься.
- Так ты князь?! Ну ниххх... Тогда - выпьем! Напоследок! Пока не началось.
Андрей, едва я встал на указанное место, продолжил:
- Князю русскому много чего надобно. Честь, храбрость, щедрость. Душа и разум. А знак достоинств сих: княжье корзно. Ныне у тебя нет. Так прими моё. Не побрезгуй. Я в нём в Государи Всея Руси венчался.
Намёк - однозначный.
Не только великая, уникальная честь. Русский князь никому не отдаёт своё корзно, пока жив. Только в гроб снимают.
Боголюбский, по сути, объявляет меня наследником. Вторым. Или первым? Выводит "на линию огня". Сталкивает с Перепёлкой. И отодвигает в очереди младших, "гречников".
Я, с моими Крымским и Руянским планами, теперь выгляжу "кукушонком" - вытолкнул братьев из гнезда, чтобы самому больше червячков досталось.
Гнездо и Михалко сидят за столом. Как им такая новость? Передумают? Не пойдут? - Это вряд ли, это прямо под топор. Нынче - под два топора. А вот что они дорогой думать будут... Что - "кукушонок"? Или что "брат обретённый" - "благодетель тайный"? Теперь-то и причина "благодеяния" понятна: "братская любовь", "забота старшего о младших". Или - заблаговременное выращивание союзников? На всякий случай...
Порядок престолонаследования в "Святой Руси" по нынешним временам... очень "вещь в себе". В РИ Всеволод Большое Гнездо, став князем Владимирским, на Киев не претендовал, предпочитая ставленников: Рюрика Стололаза, отчасти - Давида Попрыгунчика.
Но если я, к Всеволжску, который "взлетает как ракета", про который уже ходит по "Святой Руси" множество слухов и сказок, добавлю, после Боголюбского, Суздальский удел и, после смерти Перепёлки, Переяславльский... Да при существующем союзе с Рязанским Живчиком и Новгород-Северским Матасом...
Заманчиво. Хороша приманка. Любой рюрикович на моём месте хапнул бы без раздумий. Это ж - дорога торная! На самый верх! На Киевский стол!
В РИ в эту эпоху есть два исключения: Полоцкий Всеслав Чародей и Владимирский Всеволод Большое Гнездо. Оба посидев на "главном столе Святой Руси", попробовав собственными задницами эту "горячую кашу", не только сами сюда больше не лезли, но и потомкам своим заповедовали. Умные.
Я - тоже. В смысле: помню, что бесплатный сыр только в мышеловке. Хотя мыши сыр не любят. Даже на халяву.
Важнее другое: я - не удельный князь. Я не родился в этом, я не вырос в постоянных размышлениях, упоминаниях окружающих: тот удел - богаче, тот стол - выше. Мне - плевать. Мой мир - Земля.
Любой из присутствующих, может, всего раз-два в жизни слышал такое слово - Земля. Как планета. Как единая сущность. Они никогда так не думали.
Я играю в уголке. Называется: "Святая Русь". Я об этой целостной сущности - каждый день думаю. А они - раз в год. Потому что есть более для них важные вещи: семья, род, вотчина, волость, удел... А уж потом: Русь, христианский мир.
Глава 612
Вот вокруг "удела" и возникает интересная... коллизия.
Я же сам требовал: Любеч - побоку. Нет у князей своих вотчин, есть одна общая - Русь рюриковичей. Князь сидит не на "своём" уделе - на данном государем. Данным - в управление. Временно. Посидел - полетел дальше. Куда старшой сказал. Иначе - наследственные владения, аллод, феодальная раздробленность.
Естественно и наоборот: все владения русских князей - "Святая Русь". А как иначе?
Вот тут я и попадаю. Влетаю по самое "не балуй".
Приняв уникальную милость государеву, "то, чего не может быть", я становлюсь одним из рюриковичей. Конечно, самым-самым. Но - не первым. А первый меня пошлёт. Куда-нибудь. В ту же Тарту, или Руссу, или куда ещё. А на моё место во Всеволжск поставит другого.
- Я ж Не-Русь!
- Не-а. Корзно принял? - Русь. И земли твои - тоже.
Класс! Умница!
Это я про Боголюбского.
Он устроил такой цирк, такой ритуал, что я не могу отказаться. Сказать публично "нет" - можно сразу удавиться. Пока за тобой не пришли толпой и не удавили. С чувством исполненного долга, восторжествования справедливости и заслуженного воздаяния за вопиющую неблагодарность.
Принять корзно? - Потерять Всеволжск. Стать одним из русских князей, обычным золочёным крысюком на куче дерьма. Ну, не обычным. А с идеями и претензиями. Но люди! Люди мои! Которых я собирал, учил, лечил... Всё погибнет.
Принять - нельзя, отказать - нельзя...
Чёт придумать надоть.
Как-то эдак заелдырить, чтобы не только "перебить" общественное потрясение от невиданной, невозможной новизны Боголюбского, но и его самого избавить от горделивого самовосхищения, от чувства чудесника-благодетеля. А то с ним и разговаривать по делу нельзя будет.