Но, к счастью, горбинка на носу оказалась небольшой, и внешность его не только не пострадала, но даже стала благороднее. Особенно в профиль, чем Шура в молодости изрядно гордился.
Учился Архангельский в гимназии легко, хотя и без особого прилежания. Математика и физика давались ему без труда. Историю и географию он не очень любил, а вот с литературой, к которой он относился с большим интересом, была беда, и отнюдь не по его вине.
Учитель литературы Николай Иванович Целибель живо интересовался литературоведением и внимательно изучал труды отца Архангельского. К этому времени Александр Семенович переехал из Казани в Петербург и преподавал в университете. Вскоре его избрали членом-корреспондентом Академии наук. И учитель словесности впал в очень распространенное заблуждение. Он решил, что если гениален отец, то и сын также должен быть отмечен печатью таланта. Причем именно в той же самой области. Действительность, хотя и дает немало подобных примеров, изобилует и множеством обратных доказательств. Так было и на этот раз. Когда Целибель начал искать у будущего конструктора самолетов литературные способности, то он их не нашел. А не найдя, закатил ему за одно из сочинений тройку. При этом он рассуждал, приглаживая рукой седую бородку:
— Стыдно-с, весьма стыдно-с, Архангельский. У тебя столь известный батюшка, а ты не стараешься и не бережешь фамильной чести.
Озадаченный Шура решил выпутаться из этой ситуации по-своему. Придя домой, он тут же написал письмо:
«Милый папа! Очень тебя прошу, помоги мне написать сочинение образ Мазепы в «Полтаве» Пушкина. Крепко тебя целую, твой сын Шура».
Через несколько дней из Петербурга пришло ответное письмо. Отец, очень любивший Шуру, тут же исполнил его просьбу.
Архангельский аккуратно переписал сочинение отца и отдал Николаю Ивановичу, абсолютно уверенный, что пятерка гарантирована. Однако получил снова тройку. И опять написал в Петербург.
«Милый папа! Ты плохо постарался — мне поставили тройку. Теперь задали «Капитанскую дочку». Пожалуйста, на этот раз напиши сочинение хорошо».
И снова изумленный Архангельский получил тройку.
Николай Иванович, укоризненно качая головой, сказал:
— Архангельский! Твой батюшка, Александр Семенович, только что выпустил интереснейшее исследование о Пушкине, а ты даже не удосужился познакомиться с ним.
Кто-то на задних партах фыркнул. Шура не выдержал:
— Николай Иванович! Да ведь сочинения писал не я. Я их только переписал!
— А кто же писал? — изумился учитель.
— Папа…
Услышав это, учитель начал привставать из-за стола, становясь похожим на вопросительный знак. Гимназисты от хохота катались по партам.
— Выходит, я самому Александру Семеновичу тройку поставил, пробормотал учитель. — А он об этом знает?
— Конечно, знает, — пожал плечами Архангельский, — я же писал ему, что он не старается, раз мне тройку поставили.
— Это неслыханно, — растерялся Николай Иванович, нервно дергая бородой. — Немедленно напиши папе в Петербург, что я извиняюсь перед ним, и что этого не повторится.
Николай Иванович слово свое сдержал и троек Архангельскому больше не ставил: а вдруг и это сочинение написано не сыном, а отцом.
А детские интересы гимназиста Архангельского все больше и больше склонялись в область техники. Как устроен автомобиль? Почему горит электрическая лампочка? Почему пароход плавает? Почему ток вырабатывается на электростанции? Как устроена паровая турбина? Все эти сотни «как» и «почему» будоражили его мозг. В гимназических учебниках ответы на эти вопросы было трудно найти. Но зато Шура обнаружил, что в Политехническом музее, который находился в 20 минутах ходьбы от его дома, можно найти не только ответы на эти вопросы, но и узнать очень много нового. И Шура стал его постоянным посетителем. Теперь задатки будущего инженера стали проявляться в нем особенно заметно. Так, он переделал электрическую проводку в их огромной квартире, с тем чтобы можно было зажигать и гасить свет в комнатах из своей детской. В наше время это называется дистанционным управлением.
Для гимназии же Шура придумал шутиху особой конструкции: сложенную гармошкой бумажку, в карманчики которой он насыпал черный порох и поджигал долго тлевшим фитилем.
Такую шутиху гимназисты подкладывали под кафедру, на которой стояли учительский стол и стул. Во время урока шутиха взрывалась — пах! Затем проходило несколько секунд, пока их изумленный преподаватель вскакивал, садился и снова — пах! пах! Испуганный учитель выбегал из класса и вскоре появлялся с инспектором. Тот принюхивался к пороховому дыму и затем объявлял:
— Два часа без обеда! Всем! Выдать зачинщика.
Но класс был дружный, и Шуру никогда не выдавали.
Да и вообще дух в гимназии был либеральный — это подтвердилось, когда осенью 1910 года Архангельский, уже будучи в выпускном классе, на три дня исчез из Москвы и пропустил занятия. Он ездил на похороны Льва Николаевича Толстого в Ясную Поляну.
Действовал он импульсивно. Как только узнал о смерти писателя, тут же натянул шинель и побежал на Курский вокзал.
Площадь перед Курским вокзалом была запружена людьми. Здесь были и мастеровые, и крестьяне, среди армяков и картузов мелькали котелки и шляпы интеллигентов. Но больше всего было студентов и гимназистов. Казалось, вся молодая Россия собралась здесь, чтобы проводить в последний путь своего великого писателя. У железнодорожных касс свалка: все едут в Ясную Поляну. Поезда уходят переполненными. Люди стоят в проходах, в тамбурах.
У дома писателя толпа. Поздняя осень. Голые ветви деревьев качаются под порывами холодного ветра.
Шура еще издали увидел, как над толпой плывет гроб с телом Толстого. На всю жизнь врезалось в память заплаканное лицо Софьи Андреевны Толстой. Потом сам дом. Комната, в которой Толстой написал «Войну и мир». И бесконечная вереница плачущих людей, идущих за гробом.
Где ночевал две ночи, не помнит, кажется в какой-то крестьянской избе. А вот похороны запечатлелись очень четко. И главное, потому, что не было церковного обряда, обычного отпевания. И хоронили не на кладбище, а там, в парке, где он любил гулять и думать о жизни.
Время отмечено вехами. Вехами жизни становятся памятные события. Похороны Льва Толстого — веха, отметившая конец отрочества Архангельского.
Гимназию он окончил с золотой медалью. Даже, точнее, с двумя. Вторую — золотой жетон с надписью: «Дорогому Сане от благодарных товарищей, выпуск 1911 г.» — поднесли друзья-гимназисты.
Выбор цели
Итак, гимназия позади — в руках аттестат зрелости. Кем быть? Куда пойти учиться? Точного ответа на эти вопросы Шура не знал. Пожалуй, он мог бы сказать, кем он не хочет быть: врачом, филологом, историком. Следовательно, остается физмат университета. В пользу этого решения говорили два обстоятельства. Первое — что при поступлении в университет ему не надо держать вступительных экзаменов, второе — ему не придется платить за обучение, так как согласно действовавшему положению сыновья университетских профессоров учились в университетах бесплатно.
Подав прошение о зачислении его на физико-математический факультет Московского императорского университета, Архангельский на следующий день отправился к портному заказывать себе студенческую форму.
Жил портной в трехэтажном доме, который стоял на Тверской, как раз напротив теперешнего Центрального телеграфа.
Когда Архангельский пошел к портному на примерку, с ним приключилась забавная история. Едва Шура подошел к парадному, как ему на голову свалился изрядный кусок штукатурки. От удара у Архангельского перед глазами поплыли багровые круги, он еле удержался на ногах и в эту минуту почувствовал, что кто-то подхватил его. Это был городовой, который видел все происшедшее. Раздался резкий свисток, и Шура увидел, что городовой ведет его к извозчичьей пролетке.
В пролетке Шура начал приходить в себя.
— Куда мы едем? — спросил он городового. — В больницу?
— Зачем в больницу? — удивился городовой. — В участок, протокол о происшествии составить.
— Но мне надо в больницу, — запротестовал Архангельский.
— Прежде всего протокол нужен, — упорствовал городовой.
— Зачем?
— Для порядка.
Сраженный полицейской логикой, Архангельский покорно дал довезти себя до участка. В участке его осмотрел врач и написал в протоколе, что на голове от удара образовалась «шишка размером в грецкий орех». И добавил, что Архангельский, как потерпевший, может требовать у домовладельца денежное возмещение за членовредительство.
В голове Шуры, который уже окончательно пришел в себя, сначала возник веселый план, как подшутить над домовладельцем. Но, проходя мимо витрины, он увидел в зеркале свое отражение. Огромная шишка на голове прямо-таки напоминала чуть ли не рог. А к своей внешности Шура относился весьма внимательно, будучи твердо уверенным, что именно в ней залог его будущих побед над барышнями. Так что в контору домовладельца Фальц-Фейна Архангельский влетел уже с другими намерениями.
— Мне на голову упала штукатурка — вот полицейский протокол.
Домовладелец, пожилой человек, смахивающий видом на купца, поигрывая часовым брелком, спросил:
— Тэк-с. Ну и что же?
— Требую возмещения ущерба! У меня шишка с грецкий орех.
— И сколько же вы за эту шишку хотите, молодой человек? — начал, посмеиваясь, домовладелец.
— 100 рублей!
— Что?! — домовладелец аж привскочил. — Да за такие деньги убить человека можно! Подумаешь, шишка! Да вашей шишке красная цена 50 рублей.
— Нет, это дело так не пойдет. 100.
— Ну хорошо! Пополам. Ни вам, ни мне — 75 рублей.
— Хорошо.
— Вот вам 75, - домовладелец протянул пять золотых империалов. А Шура с озорной улыбкой отдал ему протокол.
Выйдя на улицу, Архангельский задумался: что же ему делать с такой суммой денег? Вдруг его взгляд упал на витрину ювелирного магазина. Он тут же вошел, выбрал самые дорогие золотые часы фирмы «Буре» и отправился домой демонстрировать друзьям первую вещь, заработанную «собственной головой».