Тамбако, тамбако, тамбако", [они] кивнули ему головой в ответ, и он вскоре принес им табак и что-то вроде пестика. Построгав [пестик] и смешав [стружки] с табаком, старик протянул им его вместе с деревянной трубкой. Пестик был из вишневого дерева. Табак очень крепкий и курить его невозможно, если не примешать стружек. [наши] двое достали трубки, которые имели при себе, и стали курить этот табак. В это время снаружи донесся звук шагов и в помещение вошли два или три десятка человек. Вид у них был очень страшный: головы лохматые, на лицах синие полосы, из ноздрей и из-под нижней губы растут рога. Исокити очень перепугался. Он решил: "Наверное, [те] трое все-таки убиты, и теперь нас заберут на корм этим дьяволам".
/17/ Потом он рассвирепел и подумал: "Эх, если бы [у меня] был хоть один ножик, я не дал бы себя так просто сожрать, а сначала хоть одного бы зарезал, а потом уж и смерть принял. Но с голыми руками ничего не поделаешь". Поэтому он только сжался весь и в душе молил богиню храма Дайдзингу защитить его. Но вот все собравшиеся сюда один за другим ушли. Оказалось, что это женщины, местные островитянки, которые пришли, чтобы подивиться на потерпевших кораблекрушение. Двое [моряков] мало-помалу пришли в себя и сидели, тяжело вздыхая. Тут к ним опять подошел прежний старик, принес кожаную одежду и знаками показал, чтобы они ложились спать. [моряки] взяли одежду и, не раздеваясь, накрылись ею и улеглись. Они так утомились за все долгие месяцы, что [сразу же] крепко заснули, позабыв обо всем.
Потом они узнали, что старика зовут "Дядя Милович", сначала он был камутядари[73] (так называют туземцев Камчатки), но теперь обратился в веру той страны, переменил имя и вместе с русскими приехал сюда. Он уже стар, поэтому [ему] и поручили проявлять такую заботу о потерпевших кораблекрушение. Говорили, что ему больше семидесяти лет.
На следующее утро, когда [моряку] проснулись и вышли из землянки, оказалось, что островитяне принесли им оставленные в лодке теплые вещи. Только тут они поняли, что им не хотят причинить зла и впервые почувствовали себя в безопасности.
На завтрак [они] ели такую же рыбу и суп из сараны, как вчера. Так подошел к концу и этот день. Они хотели узнать, куда же ушли остальные трое. Беспокоило их также, что происходит на берегу, где сошли с корабля, и они сказали, что хотят сходить туда. Но, поскольку сначала [их] слов не поняли, [они] стали объяснять разными знаками, показывая пальцами в сторону корабля, приглашая взглянуть туда. Наконец их поняли и стали кивать головой. И [они] вдвоем отправились в путь. Стоял такой туман, что впереди ничего нельзя было различить, и для того, чтобы оставить метки для обратного пути, /18/ [они] стали связывать пучками траву.
Что же касается одиннадцати человек во главе с Кодаю, то, проводив взглядом пятерых [товарищей], они пребывали в каком-то беспокойстве. Некоторое время спустя [к ним] пришли несколько человек, одетых в сукно. Сначала они выстрелили холостыми зарядами, а потом подошли совсем близко и протянули что-то вроде темно-красного лекарственного порошка и стали показывать, что его надо нюхать. Но, ничего, не понимая, наши не решались [последовать их примеру], но потом матрос Кюэмон попробовал понюхать и понял, что это измельченный в порошок табак, смешанный с каким-то снадобьем. Это называется порошка[74] (то есть нюхательный табак, по-голландски он называется снойф табако), и люди той страны употребляют [его] постоянно.
Человека, который был среди них начальником, зовут Яков Иванович Невидимов. Он приказчик богатого купца той страны Жигарева, приехавший сюда, чтобы выменивать шкуры. Обратившись к Невидимову, Кодаю написал и показал [ему] иероглифы, но видно было, что тот ничего не может прочесть. Те люди тоже стали что-то писать, но теперь наши ничего не могли понять. Между тем собралось множество островитян, мужчин и женщин, они пришли поглазеть. Тем временем наступили сумерки, [потерпевшие кораблекрушение] захотели есть и, сложив из камней очаг, поставили на него котел, сварили рис и, сделав из него колобки, стали есть. Пытались угостить стоявших вокруг островитян, но [те], откусив немного, оставшееся выбросили. Однако, когда угостили русских, то видно было, что рис им очень нравится.
/19/ Наступила ночь. [ко даю и остальные моряки] вошли в пещеру в скалах на берегу моря, поставили на возвышенном месте божницу из Дайдзингу, постелили постель и улеглись, все спать. Русские же по имени Степан Титюри [чичуль], Вавила Кадимов, Александр Горяинов и Иван Кондаков не спали всю ночь, охраняя снаружи пещеру. Говорят, что это они делали для того, чтобы потерпевшие кораблекрушение могли почивать спокойно.
Когда на следующее утро [кодаю и его спутнику], проснувшись, вышли посмотреть на взморье, то увидели, что их корабль сорвало с якоря, ударило о подводную скалу напротив острова и пробило дно. К берегу вынесло только тот груз, который был наверху, все же остальное пропало, было унесено [в море]. Подошли русские и островитяне и стали что-то возбужденно говорить, но у Кодаю было так тяжело на душе, что он закрыл глаза и, даже не обернувшись, ушел в пещеру и [снова] лег. К вечеру он услышал снаружи какой-то шум. Незаметно выглянув, он увидел, что на берегу собрались Невидимов и другие. Они нашли на разбитом корабле бочонок с сакэ, напились, по-видимому, сильно захмелели и теперь весело плясали и пели. Островитяне, увидев это, позавидовали и, обыскав разбившееся судно, нашли еще один бочонок, сбили с него крышку и, черпая прямо руками, начали пить, но вдруг их стало тошнить и рвать. Оказывается, когда на море бушевали такие бурные волны, что невозможно было выйти на палубу даже чтобы помочиться, пришлось использовать для этой нужды пустой бочонок, а они приняли это за сакэ, и, конечно, у них началась рвота. Когда [кодаю] понял, в чем дело, то, несмотря на всю тяжесть положения, от смеха [у него] /20/ чуть кишки не разошлись, но боясь, что [на него] за этот смех рассердятся и навлекут какую-нибудь беду, [он] сдержался, [снова] улегся и провел и эту ночь в пещере. А ночью разбилась и шлюпка, стоявшая на привязи у берега.
На рассвете по приказанию Невидимова [все] отправились в путь по горной дороге. Больных Сангоро и Дзиробэя островитяне несли на спине. По дороге встретились с Коити и Исокити и обрадовались, что и у тех и у других все благополучно. Отсюда все вместе пришли туда, где живут русские. Там было построено два дома, в одном жил Невидимов, в другом — [его] подчиненные. Кроме того, был еще склад, но он был сделан точно так же, как жилье. Поскольку людей было много и в домах было бы тесно, Кодаю со всеми спутниками на эту ночь поместили в кладовую. В кладовой хранились припасенные к зиме груды вяленой рыбы, вяленых гусей,. уток и т. д., и поэтому стояло такое зловоние, что нельзя было терпеть. Пришлось вынуть мешочки с благовониями, заложенные в одежду, жечь их на огне и так провести ночь.
Невидимов и прочие платят правительству налоги и приезжают сюда, чтобы на табак, мануфактуру, а также на воловьи и лошадиные шкуры, из которых делают байдары (см. рисунок), выменивать у островитян морских бобров, нерпу, морских львов и т. п. За ними с материка каждые пять лет приходит корабль и привозит на смену людей, а они погружают товар и возвращаются — [на родину]. Разумеется, корабль привозит смену не только на этот остров, но и на другие окрестные острова, и все возвращаются на родину на одном корабле.
Прошло уже больше двух месяцев, как Кодаю и другие прибыли сюда, но [они еще] не понимали ни одного слова. /21/ Однако было совершенно ясно, что Невидимов и его товарищи не местные жители. Поэтому, желая узнать, когда придет за ними корабль с соотечественниками, [наши] показывали им суда или изображали жестами паруса [русские], очевидно, поняли смысл этих [жестов], потому что нарисовали двадцать четыре кружочка, а над ними изобразили полумесяц. [Кодаю и другие моряки] все собрались и старались угадать, что это значит. Некоторые думали, что корабль придет через двадцать четыре дня, другие же считали, что через двадцать четыре месяца. Как бы там ни было, стали жить в ожидании этого дня. Но время шло, а о корабле ничего не было слышно. Тогда снова посоветовались и решили, что теперь уже ясно, что кружки означали двадцать четыре месяца. А коли уж за ними придет корабль, — [говорили все], — то не может быть, чтобы нас бросили на этом острове. Но мы и сами должны просить, чтобы нас во что бы то ни стало с первым же попутным судном отправили куда угодно, в любую страну, а уж если мы попадем на сушу, то снова сможем что-нибудь предпринять. С такими мыслями все ожидали корабль, возлагая на него все свои надежды. А между тем утром 9-го дня восьмой луны того же года (9/20 августа 1783 г.) умер от болезни отец Исокити Сангоро.
Однажды Сангоро собрал [всех] людей с [нашего] корабля и, обращаясь к Кодаю, сказал:
— Мы уже долгие годы являемся моряками и много раз терпели кораблекрушения и переносили всяческие лишения. Так что с какими бы несчастьями мы ни встретились, нас это особенно не встревожит. А вот [ты] по природе не моряк, а приемный сын в семье капитана, [у тебя] нет мореходного опыта, и в такое положение [ты] попал, верно, впервые. [тебе], конечно, повредят непривычные климат и пища. Поэтому, пока не поздно, напиши завещание и письмо на родину. Не может быть, чтобы хотя бы один или два человека из шестнадцати /22/ не вернулись на родину, они и передадут там письмо. Нам не о чем даже и пожалеть, если мы так и скончаемся здесь. А ведь у тебя большое состояние, и ты должен подробно напесать, как хочешь им распорядиться после смерти, чтобы потом это не лежало [у тебя] на душе.
Так [он] увещевал [кодаю], а оказалось наоборот: он сам умер раньше [его], а Кодаю выжил и теперь сумел вернуться на родину. Разве не является [он] до удивления везучим человеком!