Хосреф-паша с сомнением покачал головой и несколько минут думал, что ему делать. Но наконец, убежденный той верой в собственные силы, которая горела в глазах Синана, почтенный старец ответил:
— Что ж, хорошо! Я стану тебе отцом и разделю с тобой позор, если затея твоя провалится. Но я хочу делить с тобой и славу, если с помощью Аллаха и ангелов Его тебе удастся совершить невозможное. Возьми мой молот — и пусть все мои сыновья исполняют повеления молодого Синана Строителя.
Старик протянул ему изукрашенный золотом и драгоценными камнями молоток, положил Синану руку на плечо и провозгласил в присутствии свидетелей:
— Ты — кровь от крови и плоть от плоти моей, Синан. Ты — мой сын!
И чтобы придать своим словам законную силу, Хосреф-паша быстро прочел первую суру Корана. А потом велел оседлать коня и отправился к султану, мы же остались на берегу Дравы, чтобы посоветоваться, как быть.
Я не знаю, что толкнуло Синана на столь смелый поступок. Возможно, родившись в этих краях, он лучше других знал сербские реки и чувствовал, что наводнение скоро кончится. Во всяком случае, уже на следующий день река вошла в свои берега, и Синан послал тысячу человек опускать кессоны и заполнять их каменными глыбами, а также вбивать в дно там, где он указывал, гигантские сваи.
Правда, ему не удалось уложиться в обещанные сроки, но когда султан и великий визирь прибыли вечером третьего дня на берег Дравы, работа здесь продвинулась уже довольно далеко. И потому султан не стал возражать, когда Синан заявил, что трехдневный срок должен отсчитываться с того момента, как армия подошла к реке; Хосреф-паша же опрометью бросился в шатер Синана, обложился чертежами молодого строителя и принялся отдавать распоряжения, делая вид, что с самого начала руководил всеми работами. Но старику не удалось обмануть султана и великого визиря, которые приехали взглянуть на мост. Властителей в островерхих шлемах окружало множество одетых в зеленое чаушей. На работах по возведению моста весьма отличился Антти, и Синан в награду за это произвел его в бимпаши султанских строителей дорог.
На шестой день мост был готов, и войска, а за ними и обозы тут же потянулись на другой берег. Четверо суток армия сплошным потоком двигалась по мосту, а Синан Строитель, будучи человеком предусмотрительным, внимательно следил за тем, чтобы мост ни на миг не оказался перегруженным.
Вечером того дня, когда началась переправа, султан вызвал перед свои очи Хосрефа-пашу, Синана Строителя и их ближайших помощников.
Но в минуту своего величайшего триумфа Синан потерял всю уверенность в себе и ужасно смутился, когда янычары толпой повели его в шатер султана, громко восславляя лучшего зодчего на свете. Хосреф-паша, не подозревая ничего дурного, счел эти крики лишь выражением благодарности Сулеймана, но когда мы остановились под роскошным балдахином, затенявшим вход в шатер султана, Синан, сам не свой от волнения, повернулся к Хосрефу и проговорил:
— Дорогой отец! Ты признал меня своим сыном и подтвердил это, прочитав первую суру Корана. Скажи, имею ли я, приемный сын, такие же права на твое наследство, как и родные твои дети?
Хосреф-паша, совсем потеряв голову от счастья, прижал Синана к груди и еще раз торжественно провозгласил, что приемный сын является наследником приемного отца — и наоборот.
Потом мы вошли в шатер султана, чтобы поцеловать землю у его ног. Рядом с Сулейманом, в одеждах, сияющих драгоценными каменьями, стоял великий визирь. Он принялся хвалить нас за то, что мы совершили невозможное. Султан тоже сказал несколько милостивых слов Хосрефу-паше и Синану Строителю. Тем временем перед шатром собралась огромная толпа янычар, которые громко вопили и изо всех сил колотили черпаками по походным котлам. Тогда Синан, не в состоянии больше сдерживаться, вытащил из-за пазухи какую-то бумагу, развернул ее и начал дрожащим голосом читать список тех наград, которые обещал на свой страх и риск янычарам и строителям моста. Закончив же чтение, Синан посмотрел султану прямо в глаза и промолвил:
— Владыка! Как видишь, мост будет стоить свыше двух миллионов серебряных монет; это только то, что придется раздать янычарам, — не считая денег, затраченных на строительные материалы, и других расходов. Но дорогой мой отец Хосреф всем своим имуществом отвечает за то, что обещания мои будут выполнены, я же, не имея никаких богатств, с радостью отдам в залог ту часть наследства, которую получу после его смерти. Судя по тому, что творится снаружи, янычары уже начинают проявлять легкое нетерпение, и потому я прошу тебя, господин мой, немедленно повели выплатить из своей казны обещанное мной вознаграждение, а мы с отцом охотно вручим тебе долговую расписку на эту сумму; я же постараюсь все вернуть тебе, если только ты позволишь мне взяться за какие-нибудь доходные строительные работы.
Услышав эти слова, Хосреф-паша изменился в лице, резко оттолкнул от себя Синана и закричал:
— Это правда, я действительно признал его своим сыном, но он обманом вкрался мне в доверие! Я не могу отвечать всем своим имуществом за поступки безумца! Наоборот, я немедленно прикажу отрубить ему голову!
Не обращая внимания на султана, старик замахнулся, чтобы ударить Синана, но, к счастью, не успел этого сделать, ибо в тот же миг в голове у Хосрефа-паши лопнула вена, лицо его побагровело, и он без чувств рухнул на пол.
Это ужасное событие, несомненно, спасло нас, ибо султан успел опомниться от первого потрясения, которое тоже испытал после слов Синана Строителя; доказав свое истинное благородство, Сулейман ограничился лишь тем, что заметил:
— Боюсь, что, еще не дойдя до Буды, я уже стану нищим. Но нам надо благодарить Аллаха хотя бы за то, что Синан Строитель не обещал янычарам луну с неба в награду за труды.
Великий визирь Ибрагим расхохотался, и даже сам султан улыбнулся, после чего повелел казначею выплатить янычарам деньги, обещанные Синаном. Сам зодчий получил дивно расшитый мешочек с тысячей золотых дукатов, а ближайшие помощники Синана — суммы поменьше.
Султан каждому воздал по заслугам. Мне досталось десять золотых, а Антти — сто, да еще прекрасный новый тюрбан, украшенный перьями; я вовсе не завидовал брату, хотя мне показалось, что султан распределяет свои милости весьма странно.
Но самые богатые подарки получил Хосреф-паша, ибо султан совершенно справедливо рассудил, что старик блестяще справился со своим делом, найдя для выполнения трудной работы именно такого человека, как нужно. Дары эти весьма способствовали выздоровлению Хосрефа, хотя еще долгое время он не мог членораздельно говорить и лишь взглядом давал понять, чего хочет. Синан же Строитель толковал эти немые приказы так, как ему было удобнее.
Назавтра войска уже двинулись маршем по венгерским равнинам. Разными дорогами шли турецкие отряды к Мохачу[6], городу, у которого избранный венграми королем Янош Сапойаи[7]должен был присоединиться со своей армией к султану.
Мы с Синаном путешествовали в нашем паланкине, следуя вдоль берега Дуная, по которому плыла флотилия из восьмисот судов, везших пушки, порох, ядра, провиант и осадные орудия вверх по реке.
После многодневного марша через лесные чащи и размокшие, поросшие тростником придунайские луга мы подошли наконец и мрачному полю боя, где три года назад решалась судьба Венгрии.
Странное ощущение — нелепости быстротечной жизни человеческой и тщеты любой политики — охватило меня, когда мы с Синаном двигались по этой жуткой равнине, усеянной людскими черепами и костями; венгерские или турецкие, они ничем не отличались друг от друга. И одновременно я почувствовал острую боль при мысли о чудесных соборах и веселых христианских городах, с башен которых хриплые голоса муэдзинов, возможно, будут скоро созывать правоверных на молитву.
Память предков, кровные узы и вера, в которой я вырос, связывали меня с далекими землями Запада, которые, пребывая в вечной вражде, сами копали себе могилу. Но от людей, павших под Мохачем, меня отличало страстное желание жить — пусть и в изменившихся условиях; и мне ничуть не хотелось умирать за веру, приносившую такие плоды, которые обрекали ее же саму на гибель.
Султан тоже прибыл на поле боя под Мохачем, чтобы окинуть взглядом место своей величайшей победы; на следующий день здесь должна была состояться торжественная встреча Сулеймана с королем Сапойаи.
Когда назавтра мы возвращались с Антти после утреннего омовения и намаза с берега Дуная, то к своему изумлению столкнулись в лагере с господином Гритти; пьяный в дым, он брел мимо шатров, держась руками за голову. Увидев нас, господин Гритти кинулся ко мне, крепко меня обнял и воскликнул:
— О Боже, господин де Карваял, не знаешь ли ты случайно, где в этом чертовом лагере можно найти бочонок вина, чтобы опохмелиться, и милых женщин, которые размяли бы мне тело и снова сделали бы меня человеком? Через несколько часов мы с братом моим, Яношем, должны предстать перед султаном, чтобы напомнить владыке о жирном куске венгерских земель, которые он обещал мне за мои заслуги.
Меня ничуть не обрадовала встреча с этим подлым и коварным человеком, но по доброте сердечной я не мог не прийти на помощь страждущему, что и сделал благодаря Антти, который уже знал, как всегда, все тайные местечки в этом лагере и повел нас выпить в один из шатров.
Как опытный выпивоха господин Гритти не набрался на этот раз до бесчувствия, ибо его ждали важные дела. Он использовал вино как лекарство и глотнул ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы прийти в себя. Я же составил венецианцу компанию.
Когда, взглянув на солнце, я увидел, что приближается время торжественной встречи, мы торопливо покинули шатер и господин Гритти поспешил присоединиться к свите короля Сапойаи. Чтобы принять властителя Венгрии, как подобает, Сулейман повелел огромному войску выстроиться по обе стороны дороги, ведущей к султанскому шатру, и процессия Сапойаи растворилась в этом множестве людей, словно капля в море. Навстречу венгерскому королю выехали аги, которые проводили Яноша Сапойаи к шатру султана.