Как по заказу, прямо в этот момент в дверь позвонили. А потом на пороге столовой появился Власик – длинный и жалкий.
– Прошу садиться, – сказала ему княгиня, но он даже не пошевелился.
– Не хочу, – прошипел он. – Вообще не понимаю, зачем вы меня позвали.
– Прошу вас, – так же спокойно повторила Зинаида Андреевна, и Власик все-таки пополз к столу, как змея за дудочкой.
Мы сидели в тишине, посматривая друг на друга, и я все ждал, что княгиня сейчас разразится речью в стиле Эркюля Пуаро, маски будут сорваны, а преступник прямо на месте умрет со стыда. И действительно, кое-кто от стыда почти что умер.
– К сожалению, – Зинаида Андреевна обвела взглядом всех нас, пока не остановила его на мне, отчего сердце мое подпрыгнуло и шлепнулось, как калоша в лужу. – К сожалению, – сказала она, – в этой ситуации мы все повели себя довольно неосторожно.
Ничего себе! Я посмотрел на Власика, который сидел и сопел как ни в чем не бывало.
– Взять хотя бы вас, мон шер, – княгиня указала рукой на меня, и я почувствовал, что на меня перекинулся Кларин пожар. – Вам, я вижу, не по душе друг вашей сестры, но все же непременно нужны доказательства, твердая уверенность, что кто-то совершил проступок. Вы понимаете меня?
– П-понимаю, – кивнул я. Щеки мои пламенели, потому что как-то неожиданно оказалось, что я едва не сделал что-то очень некрасивое. Или сделал?
Экзекуция тем временем продолжалась.
– Прошу меня простить, – в этот раз княгиня обратилась к папе. – Вы взрослый человек, но, право, ваши оценки и выводы совсем как у гимназиста. Ведь, насколько я знаю, вы ни разу даже не поговорили… – плавный жест рукой в сторону Власика, – и имеете самые поверхностные представления о характере этого человека, принципах и прочем. Не так ли?
Ого! Я смотрел, как папа краснеет. Если так пойдет дальше, мы все превратимся в краснокожих, а точнее, красноголовых. Папа кивал, наливаясь как синьор Помидор, а эстафету приняла мама.
– То же самое, – неожиданно объявила Зинаида Андреевна, обращаясь на этот раз к ней, – я могу сказать и про вас, сударыня. Довольно легкомысленно полностью доверять воздыхателю собственной дочери, основываясь только на том, что он ей нравится.
Пожаролицая мама попыталась что-то сказать, но у нее не получилось. Ненавистный Власик довольно поглядывал сквозь очки на наше Ватерлоо. Я видел, что все рушится, что нужно как-то спасать положение. И не нашел ничего лучше, как выпалить:
– А он – он! – я ткнул пальцем во Власика. – Он болтался по коридору, хотя, я уверен, быстренько выяснил, что Клары нет дома!
– Туше. – Странным образом в этот раз княгиня не ругала меня, хотя не очень-то сдержанно я повел себя.
Все воззрились на Власика.
– Я, – прошипел он, – я, – было видно, что он давится словами, – я, – наконец выдавил он, – я просто заблудился. А вот этот, – он изрезал меня взглядом, – вообще меня ненавидит. – Власик вскочил и выбежал из комнаты. Следом за ним, сверкнув в мою сторону взглядом, больше похожим на стилет, конечно, бросилась Клара.
Взрыв и немая сцена.
– Вот видите, – довольно сказала Зинаида Андреевна, – как оказывается, всему есть объяснение.
– Я не очень много из всего этого усвоила, – призналась мама и даже сама, по-моему, удивилась.
– Все очень просто, мои дорогие друзья, – улыбнулась княгиня. – Воздыхатель вашей прелестной Клары – робкий и неуверенный в себе юноша, а вы к нему либо предвзяты, либо относитесь безразлично.
– Но он же работает не каждый день, – не захотел сдаваться папа.
– Помилуйте, – удивилась Зинаида Андреевна, и я впервые в жизни заподозрил, что папа может быть неправ, – вы разве не осведомлены, что есть профессии творческие, связанные с вдохновением, когда обыкновенное сидение за столом ровным счетом ничего не приносит? Дело в том, что когда человек думает – а это очень большая работа, – никто этого не видит.
– Ладно, – согласился папа, потому что давно пора было капитулировать, – но где же солонка? Если ее не взял ваш творческий бездельник, тогда, может быть, она куда-нибудь закатилась? Давайте осмотрим все комнаты.
На последних словах в комнату стрелой влетела Клара. Глаза ее горели, а про щеки я уже сто раз сказал.
– Не нужно ничего осматривать, – княгиня опустила руку в карман своего домашнего платья и достала серебряную шишку. – Вот пропажа.
– Как прекрасно! – обрадовалась мама.
Румянец спал с ее фарфорового лица – оно стало выглядеть как обычно.
– Ничего не понимаю, – папа тоже стал обычного цвета, но до конца не утихомирился. – Куда же она делась? То есть откуда она взялась?
Княгиня поставила солонку на стол.
– Поверьте, – сказала она, – никто ее не похищал и даже не планировал. И, скажем так, я случайно нашла ее.
– Но где? – папа настаивал, а я увидел умоляющий взгляд Клары. Догадка, словно шуруп, двинулась было в моей голове, но тут же застряла.
– Я позволю себе, – ясно сказала княгиня, – не раскрывать эту крошечную тайну.
Спорить было бесполезно, вот папа и не стал. Родители вышли – остались княгиня, я и Клара.
– Уйди, – сказала она жалобно и капризно, но я из вредности не послушался.
– Я думаю, – Зинаида Андреевна была серьезна, – брат сохранит вашу тайну.
«Сохранит, – думал я напряженно, – конечно, сохранит, только знать бы, что это за тайна».
– Если ты, – угрожающе сказала Клара, – хоть кому-нибудь хоть когда-нибудь скажешь, что я ем у себя в комнате, я тебя…
«Ах вот что! – я был потрясен. – Значит, за столом Клара не ест только для вида, а на самом деле она – лопает! Когда никто не видит! Вот это да!»
– Угрозы ни к чему не приводят, – остудила Зинаида Андреевна Клару, лицо которой впервые за весь вечер приобрело нормальный вид. – А благородный человек всегда будет хранить чужую тайну. Даже если узнал ее случайно. Не правда ли?
Я постарался кивнуть как можно благороднее.
Глава шестаяПапа в заводе
С раннего детства слово «завод» меня очень интересовало. Я знал, что можно завести часы, можно – машину, а потом вдруг всплыло, что есть такая большая железная штука, которая называется «завод». То есть она как бы воплощение процесса.
Посещение завода – это тоже процесс. Папа очень любит водить туда гостей, потому что завод – дело его жизни и квинтэссенция идеологических и философских воззрений. Это он так говорит. Не каждый с первого раза такую фразу запомнит.
Если простыми словами, папа заводом гордится и считает его воплощением коммунизма, то есть натурального счастья на земле. А он там главный.
Папа всем рад демонстрировать свою славу, и радость, и все остальное. Но в случае с княгиней Трегубовой завод еще и главное оружие, чтобы победить ее белогвардейские представления.
Когда наступила суббота, папа встал, наверное, раньше всех, чтобы как следует подготовиться. К тому времени, когда я оказался в столовой, он уже позавтракал и теперь сидел как чересчур заведенный будильник, то есть как будто немного подпрыгивал на стуле. Мне даже показалось, что он волнуется, а такого я ни разу в жизни не видел.
Наконец и все остальные позавтракали, но остались дома – только папа в красном галстуке да княгиня в своем неизменном белом наряде отправились на торжественную экскурсию.
Вы можете спросить: чего же это мы, то есть я, например, не поехали? Ответ – я на папином заводе был бессчетное число раз, знаю даже такие редкие слова, как «шпиндель». Шпиндель вертится – вращает кусок металла, из которого выходит красивая деталь. Шпиндель – это часть станка, которых на заводе много и производство идет полноводной рекой. Скажу еще, что на фоне других удивительных устройств, которые есть у папы, шпиндель – это каменный век.
Рабочий день на папином заводе короткий, потому что все очень стараются и производительность труда «погуще, чем на их буржуйском “Боинге”».
Везде царят чистота и порядок. Заводская столовая даст фору «многим буржуйским ресторанам». Там каждый день готовятся три разных меню: для тех, кто ест мясо – то есть не капризничает; для тех, кто ест исключительно овощи; для тех, кто ест что-то совсем с вывертом – вроде соевых котлеток или салата из одуванчиков. Папа, конечно, призывает «сплотиться и быть как все, но при этом соблюдая плюрализм».
На территории завода есть бассейн, поликлиника, кегельбан и клуб, где устраиваются представления и все время выступают артисты «согласно пожеланиям рабочего человека». Если у вас есть сомнения в том, что завод может быть прекрасным, приезжайте и посмотрите – и на золотистый песок на дорожках, и на верхушки разросшихся деревьев. И даже на три банановые пальмы! Жаль только, бананы на них не растут. Зато на елках всегда есть шишки.
Нравится ли всё, что напридумывал мой папа, его рабочим, инженерам и, положим, бухгалтерам? Или, может, они работают из-под палки? Конечно, нравится. Поэтому папу, который искренне считает, что счастье должно быть «общедоступным и повсеместным», так же искренне любят и рабочие, и инженеры, и бухгалтеры. А товарищ Серпов без конца говорит, что папа ему как старший брат, хотя вот это уже несусветная глупость.
Время шло – папа, наверное, уже вовсю прыгал вокруг княгини и, заливаясь соловьем, показывал мощь и красоту своего завода. Где все было хорошо, но, надо признаться, кроме бассейна и кегельбана, там водились еще несознательные элементы. Кто-то прогуливал, кто-то опаздывал, кто-то, страшно сказать, умудрялся отставать в социалистическом соревновании. Как будто в соревновании все могут одновременно выиграть.
Все эти лодыри и отстающие тоже любили папу, может быть даже больше остальных, но с ними нужно было что-то делать.
Их брали за манишку. В моем представлении – старомодный, со множеством складок белый накрахмаленный широкий галстук.
Так вот, нарушителя брали за этот галстук и тащили на партсобрание – нужно ли говорить, что все на заводе, конечно же, члены коммунистической партии?