На партсобрании, которое проходило у нас дома, нарушителя «пропесочивали» и «прорабатывали». Присутствовали кроме папы товарищ Серпов и члены парткома. Не совсем понятно, зачем всю эту инквизицию разводить у нас дома, но есть у меня одна догадка. Я думаю, что таким образом папа боролся с «буржуазной негой», проще говоря – брал работу на дом.
Из-за закрытой двери папиного кабинета в такие дни раздавались рык и стоны, так что казалось, это древнеримские львы терзают гладиатора. Я мысленно подыскивал другие сравнения, когда на меня насела Клара со своими глупостями. Ей нужно было, видите ли, придумать, как заманить назад ее ненаглядного Власика. Нашла с кем советоваться.
– А ты пригласи его на ужин в свою комнату, – брякнул я неблагородно, и последующие два часа прошли для меня быстро в интенсивной ссоре со старшей сестрой.
К обеду мы помирились, а когда уже сидели за столом и Дуня осторожно, как спящего младенца, вносила в столовую супницу, появились наши экскурсанты. Мне ужасно интересно было узнать, какое впечатление на княгиню произвел папин завод.
Однако пришлось подождать – как всем нам объяснила Зинаида Андреевна, не следует начинать разговоры «с самого начала трапезы», потому что «прежде надлежит утолить голод». Правило сразу показалось мне очень разумным – ведь действительно, особенно не поболтаешь, когда есть хочется. Кроме случая, когда тебя самого съедает любопытство.
Я ел суп и поглядывал на папу – вид у него был по-прежнему утренний, «заведенный», то есть несколько нервный и даже взвинченный. Правда, на папином аппетите это не сказывалось.
– Ну что же, – наконец прервала паузу княгиня Трегубова. – Отменный суп ты сварила сегодня, – она улыбнулась Дуне. Та зарделась. – И вообще, – Зинаида Андреевна обвела нас взглядом, – сегодня на редкость хороший день.
«Ага, – подумал я, – значит…»
– И ваша фабрика, – княгиня обратилась к папе, – мне действительно очень понравилась. Вы очень рачительны и хорошо заботитесь о работниках.
«Ура», – подумал я и удивился, почему же папа не расцветает.
– Спасибо, – буркнул он, – вы это мне уже говорили. Но вы не поняли главного. То, что вы видели, это не просто отличная фабрика, – папа с отвращением выговорил, как будто выплюнул неприятное ему слово. – Так вот, это не просто фабрика – это коммунистический завод. Это и есть коммунизм на земле.
– Ну просто царство божие, – рассмеялась княгиня.
Как же мне нравилось, как она смеется. Как будто ей не двести лет – как будто она моя одноклассница. Папе смех княгини, наверное, тоже нравился, но не в этот раз.
– Бога нет, – сказал он сердито.
– Вы это точно знаете? Из верного источника? – глаза у княгини прямо заискрились, видно, папа своим утверждением добавил ей веселья. – Впрочем, – тут же посерьезнела она, – говоря о вашей фабрике. Почему вы считаете, что она какая-то особенная? Почему вы называете ее воплощением?
– Ну как же, – папа выглядел просто оглоушенным. – Как же, – видно было, что он не может подобрать слова, а может, даже и мыслей в голове нет. Это был нокдаун. Неожиданный. Впрочем, как и любой нокдаун.
– Понимаете, – милостиво пришла ему на помощь Зинаида Андреевна, – у вас действительно прекрасно все налажено и даже роскошно устроено. Даже, мне кажется, с избытком. А нужен ли он? Например, когда ваши рабочие ходят играть в кегли? Во время перерыва? Но разве они не хотят просто отдохнуть?
– Мы устраиваем соревнования, – просипел папа, который, кажется, вдобавок к мыслям и словам стал терять еще и голос.
– Да? – в голосе княгини прозвучало сомнение. – А что же, многие из ваших рабочих так любят эту игру? Далее, – не дождавшись ответа, продолжила она, – вы мне показали прелестный концертный зал, где, по вашим словам, выступают известные артисты, которых вы приглашаете.
– Я могу себе позволить самых лучших. Мне для людей ничего не жалко.
– Я понимаю, – Зинаида Андреевна попыталась успокоить папу. – У вас большое сердце. Но, видите ли, ведь каждому человеку нравится свое, и даже очень известный исполнитель не может нравиться всем.
– Концерты бесплатные, – отрезал папа.
– Да, конечно, – соглашаясь, кивнула княгиня. – Вы широкий, щедрый человек… но, простите меня ради бога, я вижу во всем этом пусть красиво окрашенную, но деспотию, некоторое тиранство.
– Что?! – грохнул папа и схватился за голову. Потом он вскочил и стал бегать по комнате, громко стуча каблуками, так что можно было подумать, что мы завели лошадь.
Так продолжалось довольно долго, пока он не запыхался и не свалился на стул. Мы все переживали за него, и княгиня тоже – она с сочувствием смотрела на взмокшего папу.
– Вы ничего не поняли, – наконец сказал он. – Мой завод – коммунистический, а следовательно, самый справедливый, лучший, какой только может быть для людей. Поэтому они все счастливы.
Папа хорошо это сказал, искренне, я верил ему, я знал, что он прав, но все равно было страшно интересно, потому что, кажется, княгиня вовсе и не думала сдаваться. Теперь они с папой расположились друг напротив друга по длинной стороне стола метрах эдак в десяти друг от друга. Мы же сгрудились по бокам и только вращали головами – сопереживали, в общем.
Ленин с портрета тоже следил, смотрел немного неприязненно – наверное, осуждал этот мелкобуржуазный спор.
– Ну что вы, – Зинаида Андреевна улыбнулась папе, – не следует так волноваться, тем более что я с вами и не спорю вовсе. Счастливые люди, счастливые работники – что может быть лучше для их хозяина?
– Кто хозяин?! – папа взвился и, казалось, ненадолго повис в воздухе от возмущения. – Я хозяин?! Это неправда! Это искажение! Я – вместе со всеми! Все люди равны! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
– Ну что вы! – княгиня сделала очередную попытку нежной улыбкой погасить вспышку. – Давайте лучше поговорим о другом.
Не могу сказать, был ли у нее хитроумный план. Может быть, она действительно хотела перевести разговор на другое. Внешне ее вопрос был совершенно невинным, однако его хватило, чтобы окончательно расшатать папины позиции. Нанести укол, миновав доспехи, если художественно выразиться.
А дело было вот в чем. Как я уже упоминал, у папы на заводе водятся несознательные элементы, и нужно же было такому случиться, что ровно во время парадного визита, когда папа важно выхаживал по песчаным дорожкам, показывая княгине красоты и банановые пальмы, под одной из них был обнаружен рабочий Иванов.
Про него было известно, что он «очень талантлив», но «чрезвычайно безалаберен». На этот раз рабочий Иванов просто напился водки или еще чего-то и заснул прямо под бананом.
Вам эта картина может показаться смешной, но папе было не до смеха.
– Что вы собираетесь сделать с тем нетрезвым рабочим? Как поступите? – спросила княгиня про Иванова, который, вероятно, продолжал в этот момент спать и знать не знал, в каких высоких сферах обсуждается его непутевая жизнь.
– Пропесочим, – буркнул папа.
– В который раз? – кротко поинтересовалась княгиня.
– Партком разберется, – папе, вероятно, казалось, что слово «партком» должно произвести какое-то особое впечатление.
Не произвело.
– Значит, не в первый, – заключила Зинаида Андреевна. – А раз так, мой друг, то правильнее всего было бы этого рабочего уволить.
– Нет! – выкрикнул папа и снова забегал вокруг стола, а так как я следил за ним не отрываясь, скоро у меня закружилась голова и стало немного подташнивать. – Я не эксплуататор! Я пролетария на улицу не выкину. Чтобы он там подох под кустом, как собака? – в ажитации папа может сильно выразиться.
– Конечно, – княгиня поднялась. – Может, под кустом, а может, под пальмой. Но я думаю, что вы оказываете ему дурную услугу, потакая непростительной слабости. Выгоните его – возможно, он одумается и жизнь его хорошо наладится.
Зинаида Андреевна поднялась, извинилась и, сославшись на усталость, вышла. А за ней потянулись и мы. И только папа как заведенный то присаживался, то вскакивал, то разным аллюром пересекал столовую.
Глава седьмаяА бог есть?
К сожалению, я про бога ничего не знаю. Кроме того, что, будучи совсем маленьким, я считал, что он живет в церкви, у него длинная седая борода и к нему ходят старушки, потому что они вместе могут вспоминать молодость и надеяться на будущее.
Старушки, думал я, носят богу яйца и куличи, бог радуется, ест, и у него в бороде застревают сладкие крошки и скорлупа.
Раз в год у нас дома тоже красили яйца и делали куличи. Ни то ни другое особенно вкусным мне не казалось. То есть можно было бы без всего этого обойтись, но, как мне объяснила мама, все дело в традиции.
Папа бога не любил, но к куличам и яйцам относился сдержанно, идеологическому разгрому их не подвергал. Требовал только, чтобы яйца красили исключительно в красный цвет. Сахарная корка на куличах тоже, понятно, была не белой, а красной.
Словом, я про бога не думал и жил себе довольно спокойно, не переживал. Не переживали, как мне казалось, и все остальные, пока Клара не стала поступать в университет. Тотчас выяснилось, что она не блещет, то есть во время приемных испытаний преподаватели не стонут от удовольствия. Я имею в виду, не стонут при виде Клариных знаний.
В какой-то момент было не ясно вообще, возьмут ли ее в студентки или она останется сидеть дома как дура. Этого никому не хотелось, и мама с Дуней пустились в авантюру. Они не нашли ничего лучше, как замаскироваться платочками и отправиться в ближайшую церковь, где получили консультацию у торговцев «опиумом для народа» (папины слова) и поставили свечки у подходящего портрета.
Вот написал, и самому смешно стало: портрет-то пишут с настоящего человека, а не с выдуманного. Однако сработало – ну или приемная комиссия оценила унылый Кларин вид. Она – комиссия, – вероятно, решила, что если ее не принять, то она – Клара, не комиссия – бросится с моста в Москву-реку. Приняли, в общем.