— Ой! Нет, Дон… туда не надо! Там слишком глубоко.
Хотя я и играла на реке с тех самых пор, как вообще себя помню, плавать так и не научилась. Это объяснялось просто: мать разрешала мне только плескаться возле берега. Когда мальчики плавали, я стояла на берегу, кричала и смеялась, глядя на то, как они резвятся, ныряют и проказничают на глубине. Даже шестилетний Сэм мог плавать, надевая вместо плавок маленькие белые трусики, которые постоянно сваливались. Иногда их, как бы шутя, нарочно сдергивал с брата Дон.
Мать строго-настрого запретила мне залезать в воду вместе с мальчишками, а если они отправлялись на Поллардский ручей, то я вообще не должна была идти с ними.
Я знала — это потому, что многие мальчишки, собиравшиеся на уик-энды на ручье, купались нагишом. А сейчас Дон тащил меня на глубину.
Я пронзительно кричала, чтобы он отстал. Подол моего платья и трусики уже намокли, а струи кипящей между камнями воды булавками кололи ноги.
Ухватившись за него обеими руками, я заплакала.
— Дон! Дон! Отпусти меня!
Он застыл в полной неподвижности и, глядя на меня сверху вниз, ответил:
— Ну, а если отпущу, обещаешь, что никогда не будешь больше ждать нашего Сэма?
— Да… да, обещаю, Дон, — я готова была пообещать что угодно, лишь бы выбраться из этого жуткого водоворота.
— Поклянись.
— Клянусь, Дон.
— Перекрестись.
Я подняла дрожащую руку и перекрестилась где-то возле ключицы. Но даже получив клятвенное и крестное заверение, Дон не спешил отпускать меня на берег. С жестким выражением лица он спросил:
— Ты слышала, как вчера ругались мои родители, верно?
Я взглянула на него и кивнула.
— Так вот: это тебя не касается, — он грубо схватил меня за плечо.
— Да, Дон, — согласилась я. — Не касается.
— Я хотел бы застрелить своего отца… повесить его.
— Дон! — ужас и изумление заставили меня позабыть на миг страх, и я выдохнула — Мне нравится твой отец, он хороший.
— Ты!
Оцепенев от испуга, я почувствовала, как он толкает меня в грудь на глубину, и уже снова хотела пронзительно закричать, как в этот момент с берега послышался голос Ронни:
— Что ты делаешь, отпусти ее.
От неожиданности Дон разжал пальцы, я потеряла равновесие и с громкими воплями упала.
Уйти под воду с головой я не успела, Дон схватил меня обеими руками и потащил к берегу. Ронни, который уже зашел в воду, сердито спросил:
— Что это ты вытворяешь, а? Перепугал ее!
— Я не пугал, мы играли.
— Играли! Чего же она плачет?
Я не стала признаваться, что мне было страшно. Просто сказала:
— Мама меня накажет… посмотрите на мой фартучек!
Но ни один из них не стал смотреть на фартучек. Они стояли друг против друга и сердито сопели. Оба были примерно одинакового роста, только Дон раза в два плотнее моего брата. В одно мгновение они сцепились, покатились по земле, молотя друг друга кулаками, целясь коленями в живот.
— Перестаньте! Перестаньте! Прекратите же! — закричала я.
Но они продолжали драться, а я повернулась и побежала прочь, не останавливаясь до самого дома. Влетев на кухню, я заорала, что Дон и наш Ронни дерутся.
Мать не обратила на мой крик никакого внимания, зато сразу заметила мое мокрое платье. Раздевая меня, она сказала:
— За это ляжешь спать без вечернего чая.
Но скоро и река, и драка, и даже наказание матери были забыты, потому что с работы вернулся отец. По его лицу мать, видимо, сразу поняла, что он собирается сказать.
Она стояла по одну сторону кухонного стола, он — по другую. Медленно опустив на стол жестяную коробку для еды, он произнес:
— Не знаю, понадобишься ли ты мне еще когда-нибудь.
Мать дважды сглотнула, потом спросила:
— Сколько?
— Больше сотни.
Взгляд матери скользнул по столу и задержался на жестянке, на которой все еще лежала рука отца. Потом, подняв голову и поправив завязки своего миленького передника, который она смастерила из летнего платья и надевала на чаепитие в пятницу, не снимая до воскресного вечера, воскликнула:
— Ну что ж, по крайней мере есть ясность. Будем что-то предпринимать.
Она занялась своими делами и, наливая воду в большую жестяную ванну, стоявшую у печи, заговорила о планах на будущее, будто она уже давно все решила для себя.
— Попросишь выделить участок возле леса. Будем выращивать овощи.
Она скрылась в подсобке для мытья посуды, и я услышала, как загремело ведро, опускаемое в моечный чан. Вернувшись с ведром воды, от которой валил пар, мать объявила:
— А я опять начну работать у миссис Дюрран.
— Правда, дорогая?
Отец тем временем снял с себя всю одежду, оставшись лишь в коротких трусах.
— Да, она говорила, что, если мне будет нужна работа, я просто должна ей сказать об этом.
До замужества моя мать служила в Брамптон-Хилле у миссис Дюрран, но хотя с тех пор прошло восемь лет, время от времени от ее бывшей хозяйки приходили посылки с одеждой.
Отец залез в ванну и начал намыливаться. Помогая отцу, мать успокаивала и себя, и его.
— Не беспокойся. Мы справимся.
При этих словах вошла тетя Филлис. Увидев отца в ванне, она отвела глаза и обратилась неровным, дрожащим голосом к матери:
— Что теперь делать? Это конец. Они никогда больше не откроют шахту. Это только предлог. Шахта старая.
Мать повернулась к плите и сняла большое глиняное блюдо. Бросив отцу: «Осторожней, дорогой», она поставила блюдо в центре стола. Потом, медленно вытерев руки о тряпку, спокойно сказала:
— Что ж, тогда придется найти другое занятие.
— Какое — голодать?
— Почему голодать? Руки-то при нас. И для женщин найдется какая-нибудь работа.
— Ты, наверно, поедешь к миссис Дюрран. Лично я не могу представить себя в качестве служанки, более того, не хочу даже и пытаться.
— Твое дело, — мать все так же спокойно продолжала вытирать руки, и в кухне воцарилась тишина — лишь из ванны доносилось бульканье. Тонким голосом, в котором звучали стальные нотки, тетя Филлис объявила:
— Мы поищем себе работу где-нибудь в другом месте.
Отец повернулся и, глядя через плечо на тетю Филлис, спросил:
— А ты собираешься ехать с ним, Филлис?
Та вместо ответа смерила его долгим взглядом и, резко крутнувшись на каблуках, вышла, с шумом захлопнув дверь.
Мать получила у миссис Дюрран работу — три раза в неделю по утрам. Отец, следуя ее совету, взял небольшой участок возле леса, и у нас всегда была картошка и другие овощи. Наш стол остался прежним, а благоухание из кухни все так же наполняло дом. Ничего не менялось, по крайней мере, три года, разве что отец уже не отдавал нашу обувь в ремонт, а занимался этим сам: вылезавшие изнутри гвозди часто рвали мои чулки.
У подножия холма, где находился мост через реку, теперь можно было увидеть больше мужчин, чем прежде. Кто-то сидел просто так, кто-то делал вид, что ловит рыбу. Если даже удавалось что-то поймать, все приходилось делать украдкой — не имея лицензии на ловлю рыбы, можно было нарваться на неприятности.
Вместо угля отец приносил из шахты в мешках угольную пыль. В дни выпечки хлеба матери поначалу приходилось сокращать время работы у миссис Дюрран, пока ей не пришло в голову смачивать угольную пыль и раскладывать ее по жестяным банкам. Собирать банки было нашей с Ронни обязанностью.
У наших соседей дела шли хуже. Хотя отец взял участок на двоих с дядей Джимом, у того явно не лежала душа к новому занятию. Я слышала, как отец говорил, что дядя Джим работает лопатой так, словно помешивает чай десертной ложечкой. Это казалось мне странным, потому что отец раньше отзывался о нем как о лучшем забойщике в шахте.
Не проходило почти ни одного дня, чтобы моя мать не накормила Дона и Сэма. Они стали для меня как бы частью нашей семьи. Но однажды все окончилось весьма неожиданным образом.
В последнее время мать и тетя Филлис часто говорили о здоровье Дона, докторах и больницах. Все было окутано тайной, но как-то вечером Дон присоединился к нашей компании у реки. Мы знали, что тетя Филлис водила его к врачу — нам сказал об этом Сэм. В тот вечер Ронни и Сэм, как обычно, плавали, а я бродила по воде вдоль берега. Дон с приветственными криками сбежал с холма. Стоя на берегу, запыхавшийся и возбужденный, он едва мог говорить. Когда мы окружили его, он взволнованно объявил нам, что его кладут в больницу.
— И знаете что? — проговорил он. Мы молчали, не отрывая от него глаз. — Меня будут резать — вот здесь и здесь, — он указательным пальцем сделал два режущих движения в паху, и когда мое лицо исказилось от ужаса, добавил — Во какой будет разрез, — и отмерил пальцами примерно девять дюймов.
При мысли о том, что ему придется испытать, я почувствовала, как у меня в желудке все переворачивается.
В тот вечер я сказала матери:
— Бедного Дона будут резать, мамочка.
— Чепуха. Кто тебе сказал?
— Он сам.
Может, мне это только послышалось, но мать, по-моему, тихонько произнесла: «И очень хорошо — это ему на пользу».
Дона отправили в больницу, а через несколько дней он вернулся, овеянный славой. Без него я чувствовала себя даже как-то лучше. Сэм отличался от своего брата. Он был более разговорчивым, чаще смеялся и даже выдал как-то за столом байку об ирландцах. Мать едва не поперхнулась — как от самого анекдота, так и от удивления.
В тот день после обеда мы отправились на прогулку, но не к реке, а в лес., собирать ежевику. Как раз подошло время этой ягоды, мама хотела наделать из нее побольше желе. Но мы все никак не могли приступить к делу, потому что разинув рты слушали рассказ Дона о больнице, о том, что с ним случилось там. Ничто не могло остановить его повествования, и лишь когда он лег на траву и принялся производить над собой воображаемую операцию, Ронни охладил его пыл.
— Вставай и не говори глупостей: если бы они все это с юбой проделали, ты бы уже давно помер!
Дон поднялся, и мы без лишних слов начали собирать ежевику. Но я чувствовала, что он обиделся на нашего Ронни. Мне стало жалко Дона, я тоже не любила, когда мне не верили или не смеялись какой-нибудь моей шутке. Поэтому я начала собирать ягоды неподалеку от него и шепнула: