Ослепленная светом, моргая, я наконец отвернулась и у видела в нескольких футах от себя отца Эллиса. Он, стоял и смотрел на меня, и я радостно воскликнула:
— О, здравствуйте, святой отец!
Но он не ответил, а просто взял меня за руку, и мы направились к Фенвикским Жилищам. Мне показалось, что он чем-то расстроен, однако внешне ничего не было заметно А потом он заговорил таким тоном, каким всегда пользовался на исповеди и никогда — во время наших прогулок.
— Кристина, сколько тебе лет?
— Одиннадцать, святой отец. Двадцать шестого апреля мне исполнилось одиннадцать лет. Я родилась в день бракосочетания герцога Йоркского. Для дня рождения — замечательная дата, верно?
Я взглянула на него, и он улыбнулся:
— Лучшей и найти трудно, — а потом продолжил — Но теперь, Кристина, ты взрослая девочка и должна перестать витать в облаках, — он слегка качнул моей рукой. — Надо становиться более практичной. Понимаешь?
— Да, святой отец, — проговорила я, хотя точно не знала, что он имеет в виду.
— Надо помогать матери по дому, потому что ей приходится немало работать.
— О, я помогаю, святой отец. Каждую субботу я чищу все медные принадлежности и печную решетку. Ох уж эта решетка, святой отец! — я улыбнулась ему. — Столько приходится попотеть, чтобы она заблестела.
— Да, я знаю, что ты этим занимаешься, но надо делать больше. Учиться готовить пищу, выполнять всю домашнюю работу, шить и никогда не сидеть без дела.
— Я хорошо шью, святой отец, только не люблю латать.
Он засмеялся.
— Да, конечно, чинить старую одежду тебе не по душе, — потом он остановился и снова посмотрел на меня, лицо его было серьезным. — Но ты запомнишь, что я сейчас сказал, и постараешься сосредоточиться на повседневных обязанностях? — тихо спросил он.
— Да, святой отец.
Я понимала, что он имеет в виду: мне всегда говорили, что я невнимательна, что я должна перестать мечтать. Но я любила мечтать, любила лежать в постели и мысленно улетать из нее. Не то что я не любила мою маленькую комнату и мою кровать или не считала, что наша кухня является лучшей кухней в мире, но я просто хотела куда-нибудь лететь — куда, я и сама не могла объяснить себе. Просто куда-нибудь. Смутное понимание моих желаний пришло ко мне следующей весной.
За жарким летом наступила суровая зима, выпало много снега, дули сильные ветры, были и большие сугробы, и оттепели, и морозы. Все это, казалось, никогда не кончится. Я не очень любила снег, потому что, когда играла в снежки, мои руки даже в перчатках очень мерзли, и еще я ненавидела, когда меня валяли в снегу. Ронни знал это и никогда не толкал меня в снег, и Сэм тоже, хотя, несмотря на невысокий рост, он был сильным мальчиком. Но Дон при каждом удобном случае ставил мне подножку и пытался извалять в снегу. Это часто оканчивалось драками между ним и моим братом.
Однажды схватка вышла особенно ожесточенной, и Сэм гоже участвовал в ней, но не на стороне Дона, а на стороне Ронни, а вечером я слышала, как тетя Филлис задала Сэму взбучку — Дон нажаловался на брата. В эту жестоко холодную зиму я впервые заметила, что мать стала ходить как-то медленнее. Поднимаясь по склону холма, она несколько раз останавливалась, а на вершине садилась передохнуть. Это было довольно странно, потому что она всегда садилась отдыхать лишь вечером. Она никогда не позволяла мне носить сумки с продуктами, заявляя, что они для меня слишком тяжелы — да и вообще постоянно носила их только сама. Но однажды она вернулась домой в сопровождении Сэма. В руках у него был большой мешок из рогожи величиной почти с него самого. Когда Сэм с трудом опустил его на стол, мать посмотрела на него с улыбкой и сказала:
— Спасибо, Сэм.
Ответ Сэма был необычно длинным для него.
— Пожалуйста, тетя Энни, я могу всегда носить для вас сумки, если хотите.
Улыбка матери стала еще шире, она похлопала Сэма по спине и сказала:
— Пойди в кладовку и отрежь себе кусок кекса.
()н резко повернулся, но тут же спохватился и, посмотрев на мою мать, заметил:
— Я не потому нес ваш мешок, тетя Энни.
— Да, да, мой мальчик, я это знаю. Иди и не будь таким обидчивым.
Наступило Рождество, но на этот раз оно прошло, пожалуй, не так весело, как всегда. Минула еще целая вечность, и вот однажды утром я обнаружила, что пришла весна. Солнце светило ярко и безудержно; я побежала на опушку леса и сквозь деревья увидела чудесную картину: снега не было уже несколько недель, но у корней сверкало что-то похожее на снежинки. Насколько хватало глаз, везде блестели эти капельки безупречной белизны, и каждая была не только отделена от другой, но и разделилась на части внутри самой себя. Каждая частичка сверкала. Я сделала большой глоток воздуха. Мне хотелось поделиться этим волшебством с кем-нибудь, кто тоже в нем нуждался. А кому это было нужно сейчас больше, чем моей уставшей матери? И я бросилась по улице к дому, влетела в кухню. Мама как раз сняла с огня большую черную сковороду. Прильнув к ее фартуку, я закричала:
— Мама, пойдем в лес, посмотришь что-то очень красивое. Там шел снег!
Она быстро повернулась и посмотрела на меня удивленно и почти встревоженно. Потом отрывисто проговорила:
— Не говори глупостей, дочка, снега не было уже много недель.
Я засмеялась и ответила:
— Был снег, мама.
Из подсобки вышел отец, ворот его рубашки был завернут внутрь, щеки в мыле — он собирался бриться. На миг он вгляделся в мое лицо, а потом сказал матери:
— Иди, иди, дорогая. Оставь свою сковородку, я присмотрю.
Пена на его щеках казалась белой бородой, отец словно постарел за ночь. Забрав у матери сковородку, он шепнул мне:
— Продолжай в том же духе, — потом, толкнув мать локтем, добавил — Иди же.
Она с досадой взглянула на него.
— Да ладно тебе, — произнесла она, разглаживая фартук, и щелкнула языком.
Ее поведение не охладило мой пыл, и когда мы шли по улице, я пританцовывала от радости. На опушке леса я остановилась на том же месте, откуда открывался вид на этот удивительный пейзаж. Мать подошла, встала рядом и стала смотреть, куда я указывала. Ее рука бережно обняла меня за плечи.
Мать прижала меня к себе, и так мы стояли, очарованные этой сверкающей россыпью подснежников.
— Как будто они радуются, что появились на белый свет, правда, мама?
Она крепко обняла меня.
— Да, дорогая, они рады, что зима позади, — проговорила мать. Потом, к моему удивлению, она не повернула домой, а молча направилась в лес, все так же обнимая меня.
В какой-то момент она повернулась и посмотрела назад, и я тоже повернулась, не понимая, что она хочет увидеть. Потом мать совершила нечто странное — опустилась ни корточки, как отец, и, взяв меня за плечи, пристально посмотрела мне в лицо, ее глаза как будто искали что-то в нем — словно по нему прыгала блоха. Сжав его своими большими, с грубой кожей руками, она тихо воскликнула:
— О, дитя мое, — потом она сказала что-то, удивившее меня еще больше, чем ее поступок. И все же я отчасти поняла, что она имела в виду. — Оставайся такой всю свою жизнь, дорогая, — а потом добавила, опровергая все то, что я обычно слышала от нее каждый день — Никогда не меняйся. Постарайся быть такой всегда.
Эти слова прозвучали весьма странно, потому что она вечно говорила мне: «Перестань витать в облаках» или «Будь же повнимательней». И разве не говорил мне то же само отец Эллис? А теперь она просила, чтобы я никогда не менялась.
Слезы катились по покрасневшим щекам матери, падали на траву, и я тоже заплакала. Но это был тихий, спокойный плач. Потом, быстро поднявшись, мать вытерла фартуком мое лицо, затем — свое, вскинула голову и засмеялись:
— Ох! Как там моя сковорода? Отец, конечно, все испортит. Пойдем.
И она взяла меня за руку. Мы не спеша пошли из леса.
С каждым днем становилось все теплее, и настроение у меня было замечательным. Но как-то раз мы шли с Сисси Кемпбелл; она уже окончила школу и работала в «Брайтуэйте», большом бакалейном магазине на Хай-стрит, услугами которого пользовалась основная часть жителей города, что позволяло Сисси бахвалиться и важничать. Когда мы миновали мост, знакомые мужчины поприветствовали меня и я ответила им «Привет», назвав их по имени, и тогда Сисси проговорила:
— Я должна тебе что-то сказать, — она приблизила свое лицо к моему, и ее голос опустился до шепота — Помнишь прошлую субботу, после обеда?
Я не помнила ничего особенного насчет той субботы, но кивнула и ответила:
— Да.
Сисси еще более тихим голосом продолжала:
— Так знаешь, что тогда случилось? Ты не поверишь: я шла через Верхний Холм и еще не достигла вершины — так вот возле кустов, там, где можно срезать путь, пойти по тропе напрямик…
Я снова кивнула.
— Ну вот, я встретила отца Эллиса, и знаешь что?
Я покачала головой, после чего последовала длинная пауза, и потом Сисси объявила:
— Он попытался поцеловать меня.
Я остановилась как вкопанная, глаза у меня полезли на лоб, а уголки губ поползли вниз и даже уши как будто вытянулись.
— Ты мне не веришь?
— Не верю, — я отпрянула от нее, словно передо мной стоял сам дьявол. — Ты злая. Священники не целуют людей… девушек. Эх ты, Сисси Кемпбелл!
— Говорю тебе, поцеловал. И я убежала.
— Ты лжешь, и я расскажу об этом матери. Он… он святой человек. Мой отец говорит, что он лучший священник в мире.
— Ты обещала ничего никому не говорить.
— Не обещала.
— Обещала, — она угрожающе надвинулась на меня. — Если ты посмеешь сказать своей матери, знаешь, что я сделаю?
Я попятилась, не отрывая от нее глаз.
— Я расскажу твоей матери, чем вы с Доном занимались на берегу реки.
— С Д…Д…Доном… — выдавила я, чувствуя, как страх, подобно гусенице, ползет по моему телу, тело начинает вибрировать при воспоминании о том давнем случае. — Я никогда ничем с Доном не занималась — никогда.
— Нет, занималась, он мне говорил. И я расскажу не только твоей матери, но и пойду к отцу Говарду. И если я ему расскажу все, что передал мне Дон Даулинг, мало тебе не покажется, вот так-то!