От смеха Юле Гаммера, казалось, содрогнулись стены ниши.
— Тс-с-с! — зашипел Брозовский, но и сам тихонько засмеялся.
Обычно такого рода остроты доходили до Юле не скоро. Но «относительная стабилизация капитализма» было для него столь же обиходным понятием, как, скажем, «кайло».
— Ничего подобного, я чувствую себя вполне устойчиво, дорогой товарищ. Не то что господа наверху, с их относительной стабилизацией. Ерунда все это! И плевать я на них хотел. А этот их маг и волшебник Ялмар Шахт в нашей шахте все равно что пустая порода. Да чихал я на него. Подумать только: биллион рейхсмарок равен всего лишь марке золотом. Базарные крикуны! Я целую неделю надрывался, чтобы заработать этот биллион, а в получку в кармане у меня болталась всего-навсего одна шахтовская марка. Вот так обернулись мои надежды! Одну марку за целую неделю работы! Говорят, будто Шахт поддержал курс марки и, верно, кое-кому ловко угодил. Тут его хребет оказался гибким. Но голова его держится только на крахмальном воротничке, а стоит ему размякнуть — сразу же и хребет надломится. Или я не прав?
Юле хотел сказать еще что-то, но, смущенный своей длинной речью, испуганно замолк.
Рюдигер, согнувшись, ковырял в горелке своей лампы. Газ вспыхнул, как только он поднес ее к лампе Гаммера.
— Да… Шахт — это вам не шахта, — заметил он многозначительно, когда яркий свет залил нишу. — Пора начинать…
Все уселись на землю, плотно придвинувшись друг к другу. Брозовский приподнял каску и, словно из ящика письменного стола, вынул из нее сложенные листы бумаги.
Фридрих Рюдигер сидел напротив и пристально глядел на него. Прежде чем Брозовский снова нахлобучил каску, тот успел заметить множество рубцов на его голове, просвечивающих сквозь редкие волосы. Никогда раньше они так не бросались в глаза. «Да, досталось ему на Сомме. Словно гвоздей набили», — подумал Рюдигер. Он знал — под этим угловатым черепом скрывался ясный ум. Шея была несколько коротковата, светлые, серо-стальные глаза оживляли смуглое лицо.
Когда Брозовский начал читать, все затаили дыхание. Даже старались не кашлять, чтобы не пропустить ни единого слова. Им виделось гораздо больше того, что было написано в письме. Перед ними предстала вся их жизнь. Время от времени кто-нибудь тяжело вздыхал, тогда сосед толкал его в бок и жестом требовал тишины.
Генрих Вендт совсем ушел в себя. Он сидел рядом с Брозовский, уронив голову на грудь и полуоткрыв рот. Он знал Брозовского с первых дней шахтерской жизни, их биографии были почти одинаковы. Разница только в том, что Отто не владел левой рукой, а Генрих заработал в шахте силикоз. Оба стали полуинвалидами. Но Генрих знал: все, что написал Брозовский, было им глубоко продумано. Иначе и быть не могло. В этом Брозовский превосходил его. Когда кто-нибудь из товарищей не мог найти выхода из трудного положения, он шел к Брозовскому. Отто думал и находил нужный совет. При этом каждому потом казалось, будто решение нашел он сам. Генрих знал это по собственному опыту. Однажды Брозовский несколько дней вместе с ним бился над его вопросом, и в конце концов не он, а Генрих Вендт хлопнул себя по лбу: «Стоп! Нашел!»
А уж письмо так написал, что лучше некуда! И откуда что берется? Генрих весь напрягся, пытаясь подавить сухой кашель, но это ему не удалось, и сосед постучал его по спине.
«Отдают ли они себе отчет в том, что мысли Брозовского непосредственно связаны с великими историческими событиями прошлого — со стремлениями, желаниями и надеждами их отцов еще во времена Томаса Мюнцера? — думал Фридрих Рюдигер. — Понимают ли, что помыслы Брозовского восходят к тому времени? Сознают ли Юле Гаммер, Генрих Вендт и сам Брозовский, что́ в них воплотилось?»
Рюдигер много читал. Он не упускал ни малейшей возможности пополнить свое образование. Его острый ум быстро все схватывал. Окончив профсоюзную и партийную школы, Рюдигер щедро передавал друзьям полученные знания.
Когда Брозовский кончил читать, у Рюдигера стало тепло на душе.
— Я прочел вам это письмо, чтобы услышать ваше мнение, — ворчливо сказал Брозовский. — Оно камнем лежало у меня на сердце. Я места себе не находил. Целых две недели потел над ним. А теперь хочу знать — правильно ли все написано?
Товарищи нашли его скромность неуместной. Ну, конечно, все было правильно. Или, может, вообще не следовало переписываться с русскими рабочими?.. А о том, что составить письмо — дело нелегкое, знали все. Гаммер посмотрел на свои руки и даже потер тыльной стороной ладони лоб.
Составить этакое письмо, — черт возьми, надо уметь!..
— Именно так и надо было написать, — сказал Рюдигер. — Наш секретарь в Эйслебене сказал, что переписка с горняками Советского Союза укрепит дружбу и солидарность между нами. А это совершенно необходимо. Рабочий класс Германии нуждается в помощи русских рабочих, как в хлебе насущном. Каждому понятно, что солидарность — великое цело. Мы должны позаботиться, чтобы о письме узнали все. Брозовский верно пишет — русские рабочие могут указать нам путь к победе. Обмен мнениями с ними будет нам полезен. Ты хорошо написал письмо, Отто. Только вот…
И они стали обсуждать строку за строкой то спокойно, то перебивая друг друга. А Рюдигер возвращался все время к одной и той же мысли: надо как можно убедительнее выразить идеи пролетарского интернационализма, общности интересов и рабочей солидарности.
Серые листы упаковочной бумаги пошли по рукам. Текст покрывался неразборчивыми каракулями. Они переставляли фразы, вычеркивали одно и вписывали другое. Шестидесятилетний старик настаивал на том, чтобы упомянули об урезании пенсий шахтерам: это-де самое нужное. Семнадцатилетний Пауль Дитрих доказывал Юле Гаммеру, что надо побольше написать о молодежи.
— Добавьте от нас привет комсомолу! Интересно, у них, в Кривом Роге, тягали тоже есть?
Гаммер деликатно отстранил его.
— Ты никому и слова сказать не даешь! А ведь я тебя даже не считал…
— Нас тоже обижать не годится, — буркнул Генрих Вендт, — спросите, как у них обстоит дело с горняками, больными силикозом. Насколько мне известно, там их как следует лечат.
Последним протянул свою лапищу за письмом Гаммер, и тут уж Брозовский не на шутку испугался. Напрасно Пауль Дитрих уперся в грудь великана, пытаясь помешать ему. Гаммер ухватил его левой рукой за шиворот и, держа беспомощно барахтающегося парня на безопасном расстоянии, помахал письмом перед носом Брозовского. Как ни старался Юле приглушить свой мощный бас, голос его загремел:
— Пусть напишут, как у них живут рудооткатчики. Я-то живу хуже пса паршивого! Или, может, кто не согласен и жизнь у нас не собачья?
Гаммер угрожающе оглядел всех. К счастью, никто не возражал. Только теперь Гаммер отпустил Пауля, добродушно оттолкнув его от себя.
— Никаких тягалей, парень, у них нету. У них зато — техника.
Рюдигер счел, что пора кончать обсуждение, и кивнул Брозовскому. Тот понял; взяв у Гаммера листы, он аккуратно разгладил их и снова бережно сложил.
Рюдигер встал. Его тень пересекла штольню.
— Перепиши набело. Уже не терпится скорее получить ответ. В русском рабочем движении криворожцы известны своими традициями. Я слышал — из тех мест вышло много стойких революционеров. На них можно положиться. В начале следующей недели выйдет наша газета. Мы опубликуем в ней это письмо. Письмо одобрят. Пусть каждая бригада его обсудит. Газету распространим, как всегда, через откатку. Юле так распределит вагонетки, чтобы каждая бригада получила по экземпляру. Больше нельзя. Бумаги не хватает, и слишком мало…
Он поднял руку и, потирая указательный палец о большой, показал, чего у них слишком мало.
Захлебываясь от волнения, Пауль Дитрих перебил его:
— А я больше не согласен задаром газету раздавать. Каждый шахтер ее читает. Она без промаха бьет по господам из дирекции. Уже за одно это любой шахтер охотно заплатит пять пфеннигов. Нет, газету надо продавать. Ее ждут. Ее ценят. Шахтеры знают — за что. Каждый купит — даже те, кто побаивается ее или ненавидит. Давайте газету продавать! Мы — молодежь — охотно возьмем это дело на себя.
Даже сквозь пыль и грязь было заметно, как густо покраснело лицо подростка. Он размахивал руками и чуть ли не подпрыгивал на месте от возбуждения.
Рюдигер подался вперед и обхватил Пауля за плечи. Приподняв его, он воскликнул:
— Молодчина!.. — И осторожно опустил парнишку на пол. — Вот это дело! Я, признаться, давно уже подумывал над этим. Но все медлил. Вам же известно, что произошло на шахте «Пауль». Уже пять месяцев трое наших товарищей ходят без работы. Суд отклонил их просьбу о восстановлении. Продажа газет на производстве считается подстрекательством к бунту. Тут дирекция пощады не знает!..
— Да, но с умом, Юле, с умом.
— Просьба, пощада… Просьбы бесполезны, ясно. Да что мы — слезливые бабы, что ли? Бороться надо, а не нюни распускать!
— Да, но с умом, Юле, обдуманно.
— Ничего, вреда не будет, если мы при случае разок кулаком по столу трахнем, — сказал Генрих Вендт, сердито жуя кончики усов. Он всегда злился, когда к делу приступали слишком уж осторожно.
— Ишь ты какой горячий! — возразил Рюдигер. Он взглянул на Брозовского.
— Готовых рецептов не бывает, — сказал Брозовский. — Но действовать надо умно. Сегодня так, а завтра иначе. В зависимости от обстановки. — Теплая ласковая улыбка появилась на его лице. — И, главное, не сдаваться, привлекать к делу лучших. Это, конечно, трудно, но полезнее длинных речей. Мы, пожалуй, могли бы немного поднажать. Если будем чересчур осторожничать, далеко не уедем. Лучше всего и продавать и раздавать. В шахте будем продавать, сперва побеседовав с каждым. А остаток — раздавать у ворот всем желающим. Одно другому не помешает. Наша ячейка достаточно сильна. Ну, а по столу мы трахнем потом. Согласен, Генрих? Уверен, письмо сделает свое дело…
Пауль Дитрих сиял. Тут же принялся подробно рассказывать, как представляет себе продажу газеты. Даже в клети он все еще крепко держал одной рукой Брозовского, другой Рюдигера и говорил без умолку.