Бинерт и вправду сплюнул. На белом снегу осталось темное пятно.
«Ох, уж этот Брозовский, голодранец, арестант! Еще в двадцать первом угодил за решетку. Дома у него босоногие детишки с голоду пухли, а он все глотку драл, все совал свой нос, куда не следует».
Бинерт смолчал. Он чувствовал себя не в своей тарелке, как уже бывало не раз. Он сознавал, что в этом мире не все благополучно. Но скрывал это даже от жены. Ей и догадываться не следовало, что иногда он признавал правоту Брозовского. Разве инфляция не съела его гроши, накопленные с таким трудом? Все денежки, что он сэкономил за время войны и после нее? Съела, факт. И разве Брозовский не предсказывал этого? Но его старуха тогда ничего и слышать не хотела! Всю жизнь точили Бинерта сомнения. Правда, тогдашние социал-демократы не имели ни чести, ни совести, так говорили все, так что ему не в чем себя упрекнуть. А Брозовский даже коммунист, что гораздо хуже. Черт побери! И к тому же его сосед. Да разве может быть правда на его стороне?
Во время путча, в двадцать первом, полиция перерыла весь дом Брозовских. Потом они засадили его в Лихтенбург. Вот что он получил, дурак. Бинерт не любил вспоминать о том, что полицейские не обошли и его дом. И один подвыпивший громила даже сильно двинул его прикладом по спине. Тут старуха права. Им досталось только потому, что они жили по соседству с этим негодяем. И почему полиция не делала никаких различий между ними? Это и по сей день оставалось загадкой для Бинерта. Старого Келльнера они избили только за то, что он потребовал от них человеческого обращения. А этот Брозовский, много ли было проку от того, что он драл глотку за других? Одни неприятности. Бинерт похолодел. До него вдруг дошло, что Брозовский делал это не для себя. «Чепуха! Брозовский — одержимый, он без смуты просто жить не может, — подумал он. — Идиот, ведь из-за этого он даже лишился такой хорошей должности, как механик насосной! Разве он может быть прав?»
— Ты тоже скоро образумишься. В твои годы вроде бы пора, — сказал Бинерт. — Глупой башкой стену не прошибешь. Рабочий должен приспосабливаться. Мы не хозяева и никогда ими не станем. Знай сверчок свой шесток…
— Каждый в отдельности — и вправду слаб. Впрочем, у каждого своя голова на плечах. А у иного к ней и рога в придачу.
Эх, была бы под рукой палка! Брозовского часто одолевал соблазн выбить из Бинерта его тупость. Тысячи раз сцеплялись они — возле дома, в душевой, по дороге на шахту. Иногда ему казалось, что Бинерт начинает кое-что кумекать, — например, в тот раз, когда в шахте произошло несчастье с его сыном и он умер лишь потому, что не пришла карета «скорой помощи». Брозовский помог тащить носилки в больницу — за целый километр от шахты. Но потом Бинерт опять перекинулся. Во время президентских выборов он голосовал за Гинденбурга, но когда был плебисцит и дело касалось денег и претензий князей, то он оказался опять на стороне рабочих. В тот раз он даже повздорил с женой, которая вместе с монархистами из Общества королевы Луизы поддерживала династию и престол. Нет, дарить миллионы дезертировавшим монархам он не желал. И вот уже много лет Брозовский избегал Бинерта. Говорить с ним — что толочь воду в ступе…
Улица круто поворачивала к шахте. Высокий копер Вицтумской шахты был виден на много миль вокруг, стальные конструкции гордо, как символ, высились над отвалом. Колеса подъемника вертелись с такой скоростью, что казалось, остановись они — спицы непременно вылетят из своих гнезд.
Чем ближе они подходили к воротам, тем гуще становились толпы горняков, спешивших на смену. Увидев, что люди уже собираются на шахтном дворе, Брозовский ускорил шаг. Бинерт потрусил было рядом, но вскоре запыхался и отстал.
У ворот продавали рабочую газету. Брозовский кивнул продавцу. Не спеша доставая кошелек, он улыбнулся и сказал:
— Вот, кстати, и газета наша вышла. Ну-ка, посмотрим…
Он держал листок нарочно подальше от себя, как будто не мог читать без очков. Заголовок был напечатан большими буквами и бросался в глаза: «Ответ из Кривого Рога». Брозовский читал вслух, чтобы привлечь внимание пришедших после него. Вахтер уже несколько раз прогонял от ворот продавца газет, ссылаясь на то, что территория эта принадлежит Мансфельдскому акционерному обществу; теперь же он счел дальнейшие переговоры ниже своего достоинства и, ворча, удалился в сторожку.
— Иди сюда, купи газету, — позвал Брозовский Бинерта, который приближался с обиженным видом. — Здесь говорится о самом важном, что произошло в руднике — под землей и на поверхности. Для каждого своя доля новостей. В нашем заведении, кажется, не все в порядке. Новостями интересуешься не только ты один. Однако не каждый решится покупать эту газету на глазах у всех. Бери, Эдуард. Знаешь, дай ему сразу несколько экземпляров, — сказал он продавцу.
Бинерт нехотя полез в жилетный карман за мелочью. Он отдал ее с явным сожалением. Она ведь предназначалась для недельной порции табака. Но любопытство было сильнее.
Продавец рассмеялся.
— Последние три штуки. Пятнадцать пфеннигов. Спасибо за выручку!..
Бинерт поморщился и торопливо спрятал газеты.
Брозовский с трудом пробрался через людской водоворот к раздевалке. Оглянувшись, он заметил, что Бинерт не пошел за ним, а направился к конторе.
На лестничной площадке перед раздевалкой стоял Юле Гаммер и рокотал:
— Наконец-то! Беда с тобой. Даже ты опаздываешь. На кого же тогда можно положиться?
Брозовский за руку поздоровался с Гаммером. Юле в отместку за опоздание ответил пожатием, от которого у Брозовского чуть глаза на лоб не вылезли. Пальцы его побелели.
— Что с тобой стряслось? Я созвал людей и стою перед ними как пень. С тобой в последнее время что-то неладно. Посмотри-ка…
Юле показал на толпу горняков, тесно сгрудившихся на шахтном дворе. То и дело раздавался сигнал к подъему. Шахтеры утренней смены группами вливались в толпу.
— Начнем? Вот это, я понимаю, собрание, все до единого явились. — Гаммеру было невтерпеж.
Рюдигер попросил его не спешить и отвел Брозовского в сторону. На лестнице появилось несколько членов производственного совета. Один из них брюзжал:
— Это политическая акция. Я в ней участвовать не буду. Предупреждаю еще раз: это даст дирекции повод для вмешательства и принятия любых ответных мер. Производственный совет в качестве законно избранного органа не может участвовать в таком деле.
— Специалисты по привычке опять отмежевываются. Лаубе, видно, струсил, — громко и раздельно произнес Юле Гаммер.
Брозовский не спеша повернулся к Лаубе.
— Ты, наверно, знаешь гораздо больше, чем говоришь? Чьи интересы ты защищаешь? По закону совету полагается изучать условия труда на однородных предприятиях. До сих пор никто этим не занимался. Что ты на это скажешь? — В его голосе звучала насмешка.
— Но не в чужой стране. А тебе вообще не полагается обсуждать этот вопрос, Брозовский, ты ведь не член совета. Только показываешь, как вы все умеете запутать.
В разговор вмешался худощавый забойщик:
— Чего распетушился? Собрание созвано по решению большинства совета. И не заводи опять старую песню. Хватит, наслушались досыта на заседании. Начинайте!
— Я снимаю с себя всякую ответственность.
— Снимай, а пока освободи место, — отпарировал забойщик и подтолкнул Брозовского и Рюдигера вперед.
Как раз в это время машинист подъемника остановил клеть. Он выглянул в окно машинного отделения и кивнул Рюдигеру. Последняя группа шахтеров, возвращавшихся со смены, спустилась по настилу подъемника.
Рюдигер привстал на цыпочки.
— Товарищи! — Его звонкий голос проник в самые дальние уголки шахтного двора. Две тысячи лиц повернулись в его сторону. — Сегодня мансфельдцам предстоит избрать своего представителя в делегацию горняков, которая поедет в Советский Союз. Такие же собрания проходят сейчас и на всех остальных шахтах и металлургических заводах. Для начала будет зачитано письмо, которое прислали горняки Кривого Рога в ответ на наше.
Он отступил назад.
— Давай читай, — сказал он Брозовскому.
Брозовский достал из нагрудного кармана письмо и развернул его. Подойдя к краю лестничной площадки, он заметил у ламповой Бартеля и Бинерта. Между ними смутно маячила еще одна фигура. Он догадался, что это был Барт — закадычный друг Лаубе. Из коридора табельной во двор высыпали служащие шахты.
— Все штейгеры тут, ишь ты, — пробасил Гаммер. — И Барт там, где его место. — Он показал на члена совета Барта, который выглядывал из-за спин Бартеля и Бинерта. — Ну, что ты теперь скажешь о своем дружке, Лаубе?
— Я отвечу, когда опять придется защищать некоторых от имени профсоюза в суде по разбору трудовых конфликтов. Тогда я понадоблюсь.
— Ты что это?.. — Гаммер направился было к Лаубе. Но Рюдигер встал между ними.
— Брось ты эти выходки!
Брозовский читал медленно и торжественно.
— «Немецкие друзья, товарищи! Спасибо за ваше письмо и братский привет. Мы, горняки Кривого Рога, помним тяжелое ярмо своего недавнего прошлого…»
На обширном шахтном дворе стало совсем тихо. Многие уже прочли письмо в газете, но голос Брозовского вдохнул в него новую жизнь. Простые строки растравили старые раны. Что происходило по эту сторону границы? Здесь инфляция сменялась дефляцией и девальвацией. И все — за счет рабочих. Адвокаты и генеральные директора обещали рай небесный на земле. Да рай обернулся адом. Их прихвостни болтали о болезни капитализма и лекарствах от нее. А кто платил за медикаменты и за лечение?
— «…передаем рабочим мансфельдских шахт и металлургических заводов наш привет. Приезжайте и посмотрите, как мы живем. Посмотрите, как мы сами, без хозяев, справляемся на наших предприятиях и как строим социализм».
Когда грянули аплодисменты, галки, гнездившиеся под крышей породоотборки, в испуге взметнулись ввысь. Две тысячи пар мозолистых ладоней огласили двор громом рукоплесканий.
Но вот шум утих, и над собравшимися зазвенел чей-то молодой голос: