Другим примером того, как Маркузе обходится с теориями Фрейда, является обсуждение теоретического вопроса консервативной природы эроса и инстинкта жизни. Маркузе обыгрывает тот «факт», что Фрейд приписывает одну и ту же консервативную природу (благодаря возвращению на более раннюю стадию) и эросу, и инстинкту смерти. Маркузе явно неизвестно, что после некоторых колебаний Фрейд пришел в «Очерке психоанализа» к противоположному заключению, а именно – что эросу не свойственна консервативная природа; к такому заключению Фрейд пришел, несмотря на огромные теоретические трудности, которые это породило.
Если освободить «Эрос и цивилизацию» от излишнего многословия, то Маркузе представляет как идеал для нового человека в нерепрессивном обществе возрождение его до-генитальной сексуальности, особенно садистской и копрофильной тенденций. На самом деле идеалом «нерепрессивного общества» Маркузе представляется инфантильный рай, где вся работа – игра и где нет серьезных конфликтов или трагедий. (Маркузе так никогда и не касается проблемы конфликта между этим идеалом и автоматизированной промышленностью.) Этот идеал регрессии к инфантильной либидозной организации сочетается с нападками на доминирование генитальной сексуальности над до-генитальными побуждениями. С помощью игры словами подчинение оральных и анальных эротических устремлений верховенству генитальности отождествляется с моногамным браком, с буржуазной семьей и с принципом, согласно которому сексуальное удовольствие позволительно только в том случае, если оно служит продолжению рода. В своих нападках на «доминирование» генитальности Маркузе игнорирует очевидный факт, что генитальная сексуальность ни в коей мере не привязана к размножению, что мужчины и женщины всегда получали сексуальное наслаждение без намерения продолжить род, а способы предотвращения зачатия уходят в глубину веков. Маркузе, по-видимому, хочет сказать, что, поскольку извращения – такие как садизм или копрофилия – не могут привести к зачатию, они более «свободны», чем генитальная сексуальность. Революционная риторика Маркузе затемняет иррациональный и антиреволюционный характер его установки. Как некоторых представителей авангардного искусства от де Сада и Маринетти до современности, его привлекает инфантильная регрессия, извращения и – на мой взгляд – в более скрытной форме разрушительность и ненависть. Выражение распада общества в литературе и искусстве и научный анализ этого достаточно правомерны, но революционер не должен разделять такие взгляды и прославлять болезни общества, которое он хочет изменить.
Тесно связано с этим возвеличивание Маркузе Нарцисса и Орфея, в то время как Прометей (которого Маркс, кстати, называл «благороднейшим святым и мучеником в философском календаре») низведен до «архетипического героя принципа исполнения». Орфико-нарциссические образы «вверены преисподней и смерти». Орфей в соответствии с классической традицией «связан с введением гомосексуальности». Однако, говорит Маркузе, «как Нарцисс он отвергает нормальный эрос, и не ради аскетического идеала, а ради более полного эроса. Как Нарцисс он протестует против репрессивного порядка сексуальности для продолжения рода. Этот орфический и нарциссический эрос есть отрицание такого порядка – Великий Отказ». Великий Отказ определяется также как «отказ принять отделение от либидозного объекта (или субъекта)»; в окончательном анализе это отказ от взросления, от полного отделения от матери и почвы, от полного сексуального удовольствия (генитального, а не анального или садистского). (Как ни странно, в «Одномерном человеке» Великий Отказ полностью меняет свое значение, хотя эта перемена не упомянута; новое значение – это отказ от преодоления разрыва между настоящим и будущим.) Хорошо известно, что такой идеал в точности противоположен фрейдовской концепции развития человека и соответствует его концепции невроза.
Этот идеал освобождения от верховенства генитальной сексуальности, конечно, тоже совершенно противоположен той сексуальной свободе, которую предложил Рейх и которая сегодня полностью реализуется.
Какова бы ни была суть требования возрождения этих давно практикуемых извращений, действительно ли мы нуждаемся в революции для достижения такой цели? Маркузе игнорирует тот факт, что для Фрейда эволюция либидо от первичного нарциссизма к оральному, анальному, а затем генитальному уровню есть в первую очередь не вопрос увеличивающегося вытеснения, а биологический процесс взросления, что и ведет к верховенству генитальной сексуальности. Для Фрейда здоровый человек – это тот, кто достиг генитального уровня и который наслаждается половым актом; вся эволюционная система Фрейда основывается на идее генитальности как высшей ступени развития либидо. Здесь я возражаю не против отхода Маркузе от Фрейда, но против путаницы, созданной не только неверным использованием концепций Фрейда, но также попыткой создать впечатление, будто он представляет позицию Фрейда с лишь незначительными изменениями. На самом деле Маркузе построил теорию, являющуюся противоположностью главному содержанию учения Фрейда; это достигается цитированием фраз, вырванных из контекста, или высказываний Фрейда, от которых тот позднее отказался, или просто незнанием позиции Фрейда и/или ее смысла. Более или менее то же, что он сделал с Фрейдом, Маркузе делает с Марксом. Слегка критикуя Маркса за то, что тот не обнаружил всей правды о новом человеке, Маркузе старается создать впечатление, что он в целом стоит за цели Маркса, за социалистическое общество. Однако он ничего не говорит по поводу того, что его собственный идеал инфантильного нового человека есть прямая противоположность идеалу Маркса: продуктивному, деятельному человеку, способному любить и интересоваться всем вокруг него. Нельзя избавиться от впечатления, что Маркузе использует популярность Маркса и Фрейда у радикальной молодежи, чтобы сделать свою антифрейдовскую и антимарксистскую концепцию нового человека более привлекательной.
Как могло случиться, что у такого эрудированного ученого, как Маркузе, оказалось столь искаженное представление о психоанализе? Мне кажется, что ответ лежит в том особом интересе, который он – как и некоторые другие интеллектуалы – питал к психоанализу. Для него психоанализ – не эмпирический метод выявления бессознательных устремлений человека, замаскированных рационализацией, не теория как таковая, имеющая дело с характером и демонстрирующая различные бессознательные мотивации вроде бы «резонных действий»; психоанализ для Маркузе есть набор метапсихологических спекуляций на тему смерти, инстинкта жизни, инфантильной сексуальности и т. д. Величайшим достижением Фрейда было то, что он взялся за ряд проблем, которые до того рассматривались философией лишь абстрактно, и превратил их в предмет эмпирического изучения. Представляется, что Маркузе обращает вспять это достижение, трансформируя эмпирические концепции Фрейда в предмет философских спекуляций – и притом спекуляций довольно мутных.
Помимо группы левых аналитиков и тех членов фрейдистской организации, которые были упомянуты выше, я хочу особо отметить четверых психоаналитиков, вклад которых более систематичен и оказал большее влияние на психоанализ, чем работы остальных. (Я не упоминаю ранних раскольников, таких как Адлер, Ранк и Юнг.)
Карен Хорни была первой, кто критически отнесся к фрейдистской психологии женщин, а позднее пришла к отказу от теории либидо и приданию особого значения культурным факторам, что привело ко многим плодотворным находкам.
Гарри Стек Салливан разделял с ней признание значимости культурных факторов, а его концепция психоанализа как теории «межличностных отношений» также отвергала теорию либидо. Хотя его теория человека, на мой взгляд, несколько ограничена тем фактом, что его модель человека относится по сути к современному отчужденному человеку, главным достижением Салливана было проникновение в мир фантазий и коммуникационных процессов тяжелобольных, особенно страдающих шизофренией[13].
Эрик Х. Эриксон внес существенный вклад в теорию детства и влияния общества на детское развитие; он также углубил психоаналитические представления благодаря исследованию проблем идентичности и создал психоаналитические биографии Лютера и Ганди. На мой взгляд, он не пошел так далеко, как мог бы, более радикально исследуя следствия некоторых собственных предпосылок.
Большая заслуга Мелани Кляйн и ее школы в том, что они указали на глубокую иррациональность человека, продемонстрировав ее проявления у ребенка. Хотя полученные ею данные и основанные на них конструкции не были убедительны, по мнению большинства психоаналитиков, включая меня, ее теории сыграли по крайней мере роль противоядия от рационалистических тенденций, все более проявляющихся в психоаналитическом движении.
Конформистские тенденции, свойственные большинству психоаналитиков, нашли наибольшее выражение в деятельности школы, которую я буду обсуждать более подробно, потому что она стала самой влиятельной и престижной в психоаналитическом движении: а именно – Эго-психологии. Эта школа была основана и продвигалась группой психоаналитиков[14], которые совместно развивали систему, задачей которой было дополнение классической теории, хотя они и признавали уже достигнутое.
Эго-психологи получили название в силу того факта, что привлекли внимание к теории Эго в отличие от занимавшего центральное место в системе Фрейда Ид – иррациональных страстей, мотивирующих человека, но им не осознаваемых. Интерес к Эго имеет респектабельное происхождение. Особенно с тех пор, как фрейдовское деление на Ид – Эго – Супер-Эго заменило прежнюю дихотомию: бессознательное – сознание, концепция Эго стала центральной в психоаналитической теории. Изменение Фрейдом терминологии и в определенной мере содержания были вызваны, среди других факторов, открытием бессознательных элементов Эго, что делало прежнее деление несколько устаревшим. Книга «Эго и механизмы защиты» (1964) Анны Фрейд стала еще одним основанием для утверждения, что Эго-психология есть продукт естественного развития, корни которого уходят в классическую фрейдовскую теорию.