Татьяна Леонидовна подняла спящую Оленьку и шагнула к выходу. Как больно старым костям, Боже...
В дверях внучку осторожно принял на руки человек.
— Батька, ты? — сквозь нездоровый сон спросила Оленька.
— Я, — ответил знакомый и незнакомый одновременно мужчина с георгиевской ленточкой на автомате.
— Пашка, — простонала Татьяна Леонидовна. — А доча...
— Да здесь я, здесь, мамо! Держи ей руку, сейчас вколю. Держи руку маме. Вот, все. Все хорошо будет, мамо. Мы здесь, мы вернулись. Несите ее! Дочка, иди ко мне...
Остывали автоматы. Догорал дом и БТР. Валялся в кювете холодильник «Либхер». Раздавленные пирожки пылились в кювете. Мертвых людей с черно-красными повязками закидывали в «Уралы» люди с георгиевскими лентами. На косом заборе сидел толстый кот Степан и с презрением смотрел на суетливых людей. Где-то взорвался боекомплект украинского танка.
— Мамо, а война уже кончилась? — спросила Оленька. Над луганскими степями вздымались дымы, ответить дочке было нечего.
Флора и Березка
Тот, который в "березке", шел со старым "калашом". Тот, который во "флоре", шел со связанными руками.
Между ними и вокруг них пахла полынью степь. Впереди была балка. Позади был допрос.
Березка держал во рту травинку.
Флора думал о сигарете. Флора хотел думать о другом, о важном. Но когда думаешь о важном — хочется кричать. А кричать — стыдно.
Флора прихрамывал и плевался розовыми осколками зубов.
Березка тоже думал о сигарете. О другом он размышлять не хотел. Когда есть приказ — лучше думать о сигарете. Вот Березка и прикидывал — дать сигарету Флоре или не дать? А если дать, то сейчас или перед тем как?
Шелестела сухая, желтая трава. Жужжал шмель. Кто-то куда-то кинул минометку — глухой шлепок стукнул по ушам и белому горизонту.
У Березки лицо черного цвета. У Флоры такое же.
И руки одинаковые: только у одного уголь въелся в кожу, у другого чернозем. А в лицах — черное солнце.
"Хорошо, что не пацан ведет".
"Хорошо, что не пацана веду".
Мысли скользнули по периферии сознаний и пропали.
Березка стер пот со лба. Флора тоже бы стер, но не мог.
Шаги тяжелые, неторопливые. Куда спешить? Балка-то, вот она.
Опять хлопнул миномет. Лениво хлопнул. Для порядка. Не по ним.
Безжалостное солнце не обратило внимания на хлопок. Мина и мина. Не первый раз.
Флора шмыгнул. Березка кашлянул.
Пришли.
Флора остановился перед обрывом. Посмотрел вниз — нет, не прыгнуть. Прыгать — только поломаться. Если с разбегу только, чтобы на предыдущих упасть. Мягкие, раздутые уже. Нет, не помогут. Разобьется.
Березка тоже подошел к обрыву. Выплюнул травинку. Тоже посмотрел вниз:
— Не думай даже. Поломаешься. Долго помирать будешь.
— И не думал, — соврал Флора.
Березка достал из кармана пачку сигарет. Коробку спичек достал из другого кармана. Вынул одну сигарету из пачки. Вынул одну спичку из коробки. Чиркнул. Прикурил. Синий дым поплыл над желтым ковылем. Зажал сигарету между указательным и средним правой руки. Посмотрел на огонек. Показал тлеющую сигарету Флоре. Флора кивнул.
Березка сунул сигарету в рот. Взял из пачки еще одну. Повертел в руках. Вынул зажженную. Сунул в рот незажженную. Прикурил от уголька, смачно пыхнув пару раз. Сунул новую в разбитые губы Флоры.
Флоре попал в левый глаз дым. Флора сощурился. Березка покосился на Флору. Флора языком перекинул сигарету из левого угла рта в правый. Потом обратно. Потом снова перекинул.
Сигареты едва слышно хрустели горящим табаком. Жаворонок звенел громче. А Флора не слышал жаворонка. Он слушал треск сигареты.
Березка тоже не слышал жаворонка. Но он и сигареты не слышал. Он вообще ничего не слышал. Не хотел.
Пепельный палец сломался и упал на землю.
— Отпусти, а? — сам себе сказал Флора, глядя на пепел.
Березка не услышал и отвернулся.
Опять хлопнул миномет.
"Наши" — подумал Березка.
"По нашим" — подумал Флора.
Травы шевельнул ветерок. Березка снял с плеча "калаш".
Флора выплюнул окурок. Березка плюнул на ладонь, потушил окурок и сунул его в карман.
— Молиться будешь? — спросил Березка.
— Можно, — согласился Флора и посмотрел в белое небо. Посмотрел и понял, что надо вот что-то подумать...
И Флора подумал, что надо бы сказать адрес семьи, чтобы этот мужик зашел потом и рассказал.
— Ты откуда, — сказал, не спросил, Флора.
Березка ответил.
— Земляк, — не удивился Флора. Ему уже некогда было удивляться.
Березка отошел на пять шагов.
Флора подумал, что надо бы свой адрес Березке сказать. Потом, после войны, зайдет и расскажет, где муж и отец погиб. А потом подумал — вот как это Березка придёт? Придёт и скажет, то вот, мол, я вашего мужика убил? А если он раньше, до Победы придёт, что тогда? Придёт и убьет моих? А если придёт и наврет — после Победы, конечно, наврет — что пытался, мол, спасти, но вот, мол, не вышло...
Все это пронеслось в голове Флоры, пока Березка делал один шаг. Березка ногу поднял — а Флора об адресе подумал. Березка ногу вытянул — а Флора подумал, что он бы не смог так придти. Березка начал ногу опускать, а Флора уже нарисовал, как домой приходят полицейские. Березка опустил ногу и из-под подошвы вылетело желтое облачко пыли, а Флора уже увидел, как Березка перед школьниками выступает.
Одна секунда, а все уже понял. Солнце одно, хлеб один, земля одна, Бог один. И только люди — разные.
Березка щелкнул предохранителем.
Люди — разные. Кровь одинаковая, слезы одинаковые, пыль одинаковая. Мамы одинаковые. Жены. Дочери.
Любовь одинаковая.
А люди — разные.
Братка, как же так-то?
Флора языком потрогал сломанный зуб. Зуб шатался. Надо выдернуть и мосты поставить...
Березка передернул затвор. Ничего лишнего он не чувствовал. Приказ. Дело привычное.
Флора захотел закричать, но опять стало стыдно и губы слиплись. А еще он захотел попросить воды и минуту, но тут на него упала вечность.
Березка сделал шаг назад. Поставил "калаш" на предохранитель. Подошел к телу Флоры. Пощупал пульс на шее. Хотя чего щупать, вон как разворотило. Запачкался в теплой крови. Обтер руки о траву, потом о драные штаны Флоры. Сел рядом с телом. Достал сигарету. Покосился на Флору. Закурил. Опять покосился. Снял "калаш" с плеча. Снял с предохранителя. Посмотрел в жуткую темноту ствола. Прислонился лбом к еще горячему металлу. Закрыл глаза. Нащупал левой рукой спусковой крючок. Выплюнул окурок. Погладил большим пальцем крючок. Вытащил флягу. Глотнул теплой воды. Сунул флягу обратно.
Опять запел жаворонок.
Березка щелкнул предохранителем, тяжело встал, закинул автомат за спину. Парой пинков столкнул тело Флоры в балку.
Где-то снова хлопнул миномет.
Второе мая. Одесса
Вроде бы и жарко на улице, а вроде и прохладно, когда начинал дуть ветер с моря. Поэтому Иванцов надел кожанку, если что, расстегнуть можно. Да и если там, в центре, серьезный замес, то кожанка чуть смягчит какой-нито удар. Хорошая куртка, американская, похожа на полицейскую. Броник бы, конечно, не помешал, но чего не было, того не было. Бейджик прессы повесил на шею, но пока спрятал под кожанку. Ну и стандартный набор — фотик, ноут, несколько флэшек, смарт.
Иванцов не работал на какое-то конкретное издательство, но ему платили за блог. Но платили за то, что он хотел писать. История, психология, политика — стандартный набор стандартного креакла. Тем более, что писал-то он, но темы и информацию ему подбирали "негры". Он только обрабатывал ее в своем фирменном стиле. Иногда стебном, иногда пронзительно-тоскливом. Слезы выжимать он умел. Профессионал, чо. Новое поколение стрингеров.
Такси прибыло быстро — старая "шестера" с георгиевской ленточкой на зеркале. Иванцов забрался на переднее сидение. Поехали по Люстдорфской.
— И шо там за центр говорят?
— Шо, шо. Пидоры понаехали, наши на Куликово собираются, щас махач будет, — ответил таксист.
— Серьезный?
— Я тебе отвечаю, серьезный. Будут трупы, вот увидишь.
— Надеюсь, уродов. Откуда они?
— Та разные, суки. Я вчера возил от вокзала — харьковских понаехало, уууу. Да и других есть. Я тебе отвечаю, какие-то в Лукьяновке лагерем стоят. Я не видел, но на Привозе говорят. Приехали и бегают. Бегают и кричат славу Украине. А где здесь Украина? Ты ее видишь? Проспект Жукова, а не Шюхевича. Тут Одесса, прекрасный город, а эти Украину понастроили вокруг Мамы. Они приехали свои порядки строить. Оно мне надо? Та куда-ты сволочь тормозишь! Не видишь, мы едем немного воевать! — заорал он в полуоткрытое окно.
Выехали на Пушкинскую. Иванцов хотел доехать до Дерибасовской, но милиция перекрыла центр. Пришлось выйти на Жуковского. Таксист еще кого-то обматерил, на этот раз в телефон, лихо развернулся, не обращая внимания на ментов, и умчался обратно. Его "шаха" так чихала двигателем, что казалось, должна была вот-вот развалиться. Ан нет. Пердела да ехала.
Иванцов шел в сторону Греческой площади. Оттуда доносился глухой гул — так ревет толпа. Неоднотонно, нет. Гул то усиливается, то спадает, то взрывается радостным воем, то, скуля, почти исчезает. Толпа: живой организм, со своими законами и своей анатомией. Если взлететь на вертолете над толпой, то можно увидеть ее центральное ядро, полупрозрачные мембраны, даже митохондрии. Ядро толпы тянется к объекту внимания, обтекает его и готовится жрать, жрать. У толпы нет разума, если ей не управляют. А ей легко управлять. Внутри такой толпы человеки-вирусы. Если их отметить, ну, например, красными куртками — сверху хорошо будет видно, как они снуют туда-сюда, подталкивая толпу к еде. Человек в толпе безумен. Он готов на такие поступки, которые никогда бы не позволил себе в нормальном состоянии. Интеллект в толпе стремится к минимуму. И вот люди начинают бить витрины просто так, выламывать булыжники, зачем-то таскать палки, скамейки и покрышки, строя нелепые баррикады. Толпа моментально заражается различными эмоциями, причем, одновременно. Страх, паника, ярость, гнев вызывают судороги у этого животного и оно мечется из стороны в сторону, грозя раздавить, в том числе и организаторов. У человека в одиночестве тоже бывают приступы и паники, и гнева. Но когда он видит и чувствует лица таких же как он, его чувства усиливаются вдвое, втрое, вчетверо. И другие видят усилившуюся его ярость, и растет их гнев. Реакция циркулирует, циркулирует как в воронке. Растет ее скорость, напор, мощь. Ударить бы водометами по этой толпе, заставить этот мощный, но непрочный организм развалиться на ме