Неужто люди?! Только не это!!! Прячась за кусты, подкрался ближе. На небольшой вырубке стоял некогда ладный домик-скрадок. От времени он позеленел, покрывшись с углов и меж брёвен мхом. Снова огляделся: никого. Стояла тишина. Даже слышно потрескивание его костра. В домике – избушке не было никого… В темноте после солнца он споткнулся: «О Господи, чур меня!» Прохрипел беглец, увидев груду костей. Здесь было два человеческих скилета. «Потом, потом!» прошептал Мирон и кинулся вон.
Разделал зайца. С трудом сдерживая себя, жарил и ел внутренности-потроха. Снял шкурку. Солнце ушло за вершины. Разрезал и сунул зайца в мешок. В большую кору отложил уголья от костра, остатки зарыл ножом. Вошёл в дом, присмотрелся. Печь из каменьев была. Труба свалилась, он её наладил и развёл огонь. В избе от пламени засветлело. Кинул мешок на стол и прибрался: выбросил напрочь кости и какие-то черепки. Под ногами захрустел песок. «Неужто был горшок с песком? А каким песком?…
Батюшки светы, кабы не золото?!» Изумлённый, он нагнулся и увидел россыпь золотого песка с каменьями самородков… Песок собрал и ссыпал во фляжку. Самородки замотал в тряпку и сунул в мешок. Теперь планы резко менялись. Трупы, а вернее скилеты и нетронутый разбитый горшок сказали более, чем много. Где-то здесь залежи золота и очень богатые! Уже на следующий день он убедился в этом, выйдя на ручей метрах в ста от заимки.
Как мог, приметил место, сориентировался. Теперь надо искать геологов. В них теперь вся его судьба! Через неделю он мог уже на них выйти. Срочно понадобилась цивильные «штаны, прохаря и лепень», то есть костюм (можно не глаженный и в заплатах), прощелюбое гражданское тряпьё и сапоги не с тюремной колодки. К концу недели зэк вышел на след молодого охотника. Из всего, что у него было, привлекал карабин. Щербатый мог уложить паренька броском штык-ножа. В душе лениво шевельнулось воспоминание о данной Господу клятве… Но беглецу позарез надо было снять зоновскую амуницию, пусть она и с охранника. Третьи сутки зэк не выдавал себя ничем. Голодал и шёл неотступно по следу, выжидая удобный случай к нападению. Но мешала собака.
Глава двенадцатая. В огненном котле
Наша с Сечанцином охота подходила как бы к концу, хотя «знатной добычей» почти не пахло. Матерясь, пошли по болоту. Прыгали с кочки на кочку, но с ружьями сие не очень ловко получалось. Вскоре в сапогах зачвакала вода. Но тут наш хвостатый друг выскочил на кудлатую кочку, оставив подстреленную последнюю утку в воде. Залаял громко и тут же перепрыгнул на другую кочку. «Чего это он? Неужто учуял кого… А, Толь?» Но тут же понял причину: пахнуло гарью. Отозвался и Толя: «Валера, беги назад, пускай пал навстречу! А я тут подожгу. Иначе пропадём ни за понюх!»
Я тут же рванулся насколько смог навстречу доносящемуся издалека гулу. Поджёг сухостой и огонь начал разгораться от кочки к кочке. Толя поджёг траву дальше по ветру. Мы оказались в центре с озерцом, где всё ещё плавала раненая утка. Забрали и её: не пропадать же добру. По небу, сверкая молниями, катили грозовые тучи. «А вот и она, сухая гроза – быть большому пожару!» – мелькнуло в голове. Гром стоял неимоверный. «Вот и всё, бежать некуда. А гроза буйствовала всухую. Поверх голов неслись дым и огарки от травы. «Надо вовремя присесть в воду, чтобы пропустить жар пламени!» – пронеслось в голове. Облили собаку. Штормовки на голову и в воду. Шайтана прикрыли собой и штормовками. Огненный вал пронёсся за минуту-две. Его гул потонул в уже непрекращающемся грохоте грозы. Во внезапно навалившейся темноте со стороны туч ослепительно сверкали молнии. Разрывающий уши треск разрядов тут же сопровождался громом. Мы так и стояли по горло в воде, прикрывшись штормовками. Внутренности будто вытряхнули на потеху буре. Бояться было попросту нечем. Промеж нас скулил и скрёб лапами Шаман. Молнии вонзались в болотную ширь так часто, что казалось они метят именно в нас. Потом грохот начал стихать и хлынувший ливень вдавил нас между кочек. Где-то далеко впереди среди отблесков молний полыхал пожар пала.
В сгущавшихся сумерках мы, мертвецки уставшие, вышли из болот к нашему селению. Почти сразу встретили людей с фонарями и ружьями: нас искали. Мало кому удавалось выйти живьём из такого пала. Таёжный пожар залил ливень. Хотя сие не означало, что лимит пожаров на это лето исчерпан. В тайгу пойдут тысячи варягов, сиречь пришлых людишек, а им закон не писан. Но тайга сурово наказывает ослушников. Нередко лишая их жизни.
Глава тринадцатая. Выстрел в гражданина Сивкова
Утро обозначилось заревом над сопкой поодаль. Щербатый, он же беглый зэк Мирон Сивков отвалился к дереву и откровенно спал. Так спокойно и натружено он не спал много десятков лет. В костре догорали толстые гнилухи и комли сухостоя. Словно дремотой покрылись пеплом уголья. Мне была самая пора вставать, гасить костёр и идти дальше. К завтра, пополудни я рассчитывал выйти в могочинский распадок. Щербатый мыслил иначе.
Проснулись оба. Хотя я и не спал вовсе, а дремал «одним глазом». Первым на сей раз заговорил я: «Дядь Мирон, шёл бы ты себе с миром далее. Отойди в тайгу, чтобы был на виду. Я положу тебе на пень спичек и соли. Не бери грех на душу. Ведь я, ейбо стрельну. Ты пришлый и искать не будут. Да и за мной более не шастай. Не по зубам. Шайтан услышит и поведёт ушами, как я пальну. На вот, глянь!» И я тут же нажал на курок. Грохнул выстрел, где-то всполошились птицы. Толстенный сук упал подле ног изрядно опешившего гражданина Сивкова.
Эта пуля вполне могла быть его, наверняка подумал Щербатый. Но он совладал с собой и встал. Шайтан молча занял позицию в кустах. Он был из той породы лаек, что в холке, пожалуй, повыше немецкой овчарки. И, как истый охотник, умел выжидать, оставаясь вне поля зрения. Его инстинкт исключал ошибку.
– Ты, вот что, малец, мог бы я тебя порешить. Хучь собаку твою, да и тебя с пукалкой. Да, видно Бог не велел. А что не брешешь и не забоялся – благодарствуй. Я эвона туда отойду и пожду. Опосля совсем уйду. Ты, паря, не боись теперича. Да другому кому не попади поперёк! Нас много ушло по первопутку, а то и ране. Запомнил мой сказ, поди, аль как?!»
С тем гражданин Сивков отошёл в кустарник поодаль. Я спустился на землю, передёрнул затвор. Шайтан переместился на позицию поудобней, чтобы тоже видеть чужака. Я подошёл к огромному замшелому пню и выполнил обещанное мной: дал соль и спички. Себе оставил десяток спичек и пару щепоток соли в плоском пузырьке от микстуры (не намокнет). Большую, а вернее-оставшуюся часть отдал изгою судьбы. Шайтан, похоже, не возражал. Собаки, особенно охотничьи, чуют нутром настроение стороннего. Особенно, если тот возымел агрессивное намерение. Я же подумал: «Иди себе далее и Бог тебе судья! Мне не дано вершить твою судьбу!»
– Дядь Мирон, бери! Дал бы больше, но себе отсыпал чутка. Ступай себе. Здесь Могочинская экспедиция. Может встретишь кого. Спросишь Догилева Степана Ивановича. Он дядька хороший. А в прошлом квартале у нас пропал рабочий Спиваков Николай. Почти Сивков. Так что соображай! С богом!»
– Слышь, малец, за жизнь и совет благодарствую. Я не жадный, так что прощевай пока. А это тебе на память. Не побрезгуй: от души! А у меня этого добра хватает!
С тем он забрал моё подношение и положил вместо них тряпицу. А я подумал: «Кто он, этот Мирон Сивков, по делам – убийца. А по душе? Ведь я и лица его не видел. Разве что сверкнуло искоркой средь густых зарослей волос и бороды. Вроде как человечьи глаза.» Тут он скрылся в урмане. Я же подошёл к пню. Развернул тряпицу, а там… лежали три самородка граммов на двести. Взял, конечно. Хотя корысти мне в этом золоте было не то что мало, а и не было вовсе: зачем оно мне? И отдал по приходе из тайги отчиму. Тот перепугался жутко и предупредил, чтобы не болтал: «Це ж в МГБ стукнут. Так воны до сэбэ в тюрягу сховают рокив на двадцать. Ховай, Шура, шибче ховай, щоб нэ побачилы!» Мать трясущимися руками спрятала свёрток сразу же где-то в погребе.
Почти всё лето мне фартило в тайге. Лоток под промывку золота брать не стал. Какая-то неприязнь к нему появилась. А может даже непонятный страх, замешанный на повествованиях блатного Щербатого. В экспедиции все без исключения ринулись в тайгу. Прошёл слух о необыкновенно богатых россыпях, случайно найденных Догилевым. Даже приезжали чуть ли не из Москвы на открытие нового месторождения, которому без проволочки присвоили имя нашего Степана Ивановича. А мой отчим был на пьянке по случаю обмытия Догилевым ордена.
А за общей суматохой никто и не обратил особого внимания на нового рабочего, нанявшегося на прииск. И что он не такой уж и новый, просто долго плутал по тайге и наконец-то вышел. Видел я этого рабочего. Ну, прямо вылитый Мирон Сивков! Разве что не такой лохматый и в новой робе. Вот разве что глаза…
Могоча – Ульяновск 1957–2009 гг.
Кровавая пасть Югры
Часть первая. «Долина смерти»
Глава 1. Знать бы, где упасть
Полярный край бывшего Ямало-Ненецкого национального округа аборигены ханты и манси именуют Югра. Ныне его приобщили к необъятной Тюменской области. Долина Хальмер-Ю, образованная одноименными речками иначе зовётся Долиной Смерти. По-разному гласят легенды и народная молва. Но то, что в этих краях сгинуло тьма невинных душ-правда. И, как бы в довершении к жуткой славе этих мест, сюда ссылали почти на верную смерть в годы репрессий десятки тысяч неугодных власти людей.
Можно и сегодня пройти сотни километров по тундре, лесам и болотам здешних мест, не встретив ни единой живой души. Миражами являются кое-где буровые вышки, да рев тягачей тревожит настораживающую тишину Приполярья. Но так уж устроен человек, что ему как бы всё нипочем, ежели возникает непреложная тяга к свершениям. А уж чего больше таит в себе край, романтики и поэзии, либо реальных ужасов, то можно гадать разве что по местным гербам. Не говоря уж об изменившихся исконных названиях посёлков: Микояновский, Октябрьский, Берёзовский. А Ведь были названия, сохранившиеся лишь в широких, как сама тундра песнях: «Хальмер, хальмер, – чудо, не планета! 12 месяцев зима, а остальное – лето». Возьмём к примеру, описание одного из гербов районов, больше напоминающего охранный тотем: «В пурпурном щите (солнце) серебряный безант(орнамент в виде ряда дисков) с зубчато-составной серебряно-красной каймой, обременённый подгрудным изображением женщины, склонённой вправо и в серебряной одежде, окаймлённой чёрным. Над правой ладонью чёрная капля; рассечённая на зелень и лазурь. Оконечность герба завершена серебряной каймой, нижний край которой ограничен зубцами в виде малых стропил. А обрамлена (кайма) обобщёнными серебряным соболем и осетром.» Так вот, в этом описании лишь герба собрано столько, на первый взгляд несуразного, что диву даёшься фантазии писавшего всё это. Ан, нет! Верно всё! Вот только описать этот край, как и герб, взятый нами для сравнения-практически невозможно! Как и что понять сходу – ничерта не получится. Только лоб расшибёшь попусту. Потому-то и кажутся нам ханты, манси, ненцы, эвены, коряки не людьми от мира сего, а детьми Природы, неотъемлемой частью её. Для них в ней всё понятно. Даже вписанная в герб чёрная капля, разделённая на лазурный и зелёный цвета ничуть не удивит аборигена. Он тут же найдётся, что сказать: «Чёрный – это ночь, а лазурь – утро, небо, тепло и зелёная трава для оленей!» И какое ему дело, что Большой Человек истолкует эту каплю как нефть… Только Большой Человек не понимает Тундру. А она – его: «Беда, однако…». Врезался в детскую память ненец-оленевод Той. По-нашему Толька. Он даже поправлял, когда его кликали «Анатолием»: «Зачем язык ломаесь, Толька меня звать!» И при этом так мило, по детски улыбался, что его даже мы, дети, звали Толька, либо дядя Той. И был он лучший оленевод в округе. А это всё в одном: скотник, охотник, ветеринар, терапевт, агроном и даже акушер: «А какой бой-мой разница. Олень – рожай, баба – рожай. Помогать маломало надо обоим.»
Так вот порешили где-то в районе принять его в партию и перевести на оседлый образ жизни. Как ни странно, но людям малообразованным все преобразования казались делом простым: «Раз, два, – взяли!!» И ведь вершили. Но что и какой ценой для грядущих поколений! Плотины, каналы, ГЭС, вспахивали целину, было начали поворачивать реки вспять… А Тоя не только приняли в партию, но и переселили ещё в щитовой сборный домик. При этом пояснили, что он, как коммунист, должен показать пример народам Севера на преимущество оседлого образа жизни… Чушь, конечно. Но за такой вывод можно было тогда поплатиться немалым сроком по – сути каторжных работ на том же Крайнем Севере. Свой чум дядя Той взял и перенёс в дом. Прорубил в полу и потолке дыры для очага: «Какой-такой чум без огня и бабы!» По малой нужде Толька ходил в угол хаты, оправдываясь: «Не говна – сохнет! Мало-мало повоняет и сохнет!» Не мог же он нарушить решение партийного собрания! А ещё Той давал нам, сопливым пацанам покурить свою маленькую трубку из оленьего рога. Не помню, чтобы кто-то кашлял. Дело в том, что с нами вместе играли и курили вполне официально дети оленеводов. А вот в русской бабушкиной деревне Руслановка самосад деда Цыдилёнка драл нещадно горло и тошнило с него почём зря. Да ещё бабушка хворостиной охаживала потом по уже бесчувственной заднице. Как давно это всё было!! Вот в такие стародавние края следовал наш путь. Какие они теперь?
Изначально на нашем производстве всё шло буднично: конец года, конец квартала. А на самый конец года выявился авральный дефицит, как это часто бывало на советских производствах. И «во имя свершения поставленных задач» следовало срочно отправиться на север Сибири в Тюмень. Там, в одной из уголовно-исправительных колоний выполнялся хотя и внеплановый, но почти государственный заказ. Надо отдать должное, а среди уголовного люда несть числа умельцам на все руки. Вот и здесь в них не было недостатка. Осталось лишь забрать и доставить готовую продукцию. Предстояла одиночная предновогодняя поездка за тысячу с лишним километров.
Наш директор Николай Иванович, чистокровный бурят по национальности, но обладавший исключительной русской дикцией, да ко всему ещё и кандидат наук. И, когда ему доводилось держать речь, всегда казалось, что он делает это «под фанеру», то есть под воспроизведение чьёго-то голоса. Уж больно не вязались его узенькие глазки и широченная азиатская физиономия с его способностями.
Нас с Мишей Понтаньковым шеф вызвал дня за два до поездки. Меня, как руководителя проекта, Мишку, как водилу первого класса и аса – дальнобойщика. Это был полуторачасовой инструктаж под запись. Из всего мы усвоили, что шеф сам побродил немало по просторам родного ему Забайкалья, и посему его назидания были скрупулёзны и продуманы до мелочей. «Мелочи» очень даже пригодились в поездке по довольно-таки диким местам. Тут же мне было выдано разрешение на ношение табельного оружия, к коему моё отношение было явно негативным после недавней поездки за платиносодержащими деталями. Тогда пришлось куда больше заботиться о сохранности «ствола», нежели о злополучной платине, коей и было-то граммов 200. Ко всему Николай Иванович настоял, чтобы к «ижаку» выдали пять(!!) обойм патронов. Именно они и запасной бензин нам впоследствии стоили жизни. Наш ЗИЛок «слегка» модернизировали под баки и канистры с бензином, амуницию и контейнер под провиант. Миша взял свою двухстволку, патроны и нож. Не менее увесистый тесак улегся и в мои самодельные ножны. Почти не советуясь, купили водки. Ко всему изготовили цепи на все четыре колеса. А к вечеру чета Понтаньковых собрались у нас за семейным столом. Впервые за всю нашу дружбу семьями мы не были веселы, а деловито обсуждали предстоящую поездку. Атмосфера была отнюдь не застольная. Что-то там нас ожидало в предстоящей дороге!
Предпоследнюю ночь готовили машину. Даже завгар не уходил спать почти до утра.
И в самый канун декабря, с утречка мы тронулись в путь «одним бортом» с прицепом на свой страх и риск.
А знать бы нам хотя бы малую толику из уготованного нам судьбой! Дело ещё осложнялось тем, что дорога на Тюмень через Курган по ряду убедительных причин оказалась более сложной, чем нам казалось изначально. И дальнобойщики, приехавшие из «мест не столь дальних», в один голос прочили путь из Омска на Тюмень через Ишим. Хотя наш план был в пользу наезженной и менее опасной зимой трассой до Кургана и только после него делать поворот на Север. И всё таки нас переубедили, пояснив, что зимник встал прочно, а это на сутки – двое меньше в пути. «Быть посему» – решили мы.
Глава 2. Чему бывать…
По сути, последнюю ночь в нормальном понятии, не спали. А в два часа пополуночи спешно сгребли приготовленное и загрузили в подогнанную Михаилом машину. Всё прочее уложили с вечера. Попрощались с жёнами и в путь. Ночные улицы Омска казались нам бестактно залитыми светом и лакейски ухожеными.
ГАИшник у моста через Иртыш с уважением посмотрел на нас, одетых в собачьи шапки и унты и прочие полушубки и, проверив документы, сказал: «Далековато вы в эдакую морозяку двинулись! Побереглись бы…» С тем и откозырял. Отъехав, для поднятия настроения, я траванул несколько анекдотов и одну быль про дальнобойщиков. Такие же, как мы, отъезжая в рейс ночью, выпили самогона «на дорожку» как всегда. А заели редькой с квасом. Так, мол ГАИ не учует спиртной дух. Так же, как и нас, тормознули у моста на выезде. Глянули документы и, походя спросили, не выпили ли? Дыхните, мол. Ну и «дыхнули» разом. Постовой отпрянул, изумившись: «Вы что, говно ели?!» Посмеялись.
– Миш, цепи где обуем? Асфальт-то до Тюкалы…, – нарушил я молчание.
– А после неё и обуемся. Да подзаправимся чутка. Дальше где ещё сподобится!
Кабина у нашего ЗИЛка была не подстать северным, – одинарная, не утеплённая. Но печка грела на совесть и было жарко в наших полушубках и унтах. Вот только аккумулятор не поменяли… Жаль. Хотя свистящий за стеклом ледяной ветер был будто и не про нас. Асфальтное полотно поднималось над заснеженными полями. И студёная позёмка аккуратно вылизывала его дочиста. Километры сами наматывались на спидометр. А я травил анекдоты, веселя своего напарника и себя тоже. Уж больно задорно смеялся Мишаня. Всё чаще попадались берёзовые колки и лесопосадки снегозадержания. Какая-то ворона, сдуру видно, летела вровень с кабиной, будто спохватившись, ругнулась по-вороньему, каркнула и взмыла вверх, да в сторону перелеска. И чего разлеталась? Сидела бы где в скирде соломы в тепле, коротая жёсткую сибирскую зиму! Занималось рассветное зарево.
Таким же оно было в 1949 году, когда мы летели на Крайний Север с невесть откуда взявшимся отцом. Он заехал к нам с бабушкой как бы в виде постояльца на ночь. В ту пору чаще ездили на санях. Лошадь под покрытой изморозью попоной, кошовка с сеном, кнут и ружьё. Районные уполномоченные(были такие должности) чаще ездили с наганами, либо маузерами. Чаще волки об эту пору погуливали. А постоялец был с простым одноствольным ружьём. Назвался Аркадием. И нам с бабкой было нипочём не догадаться, что проезжий и есть не кто иной, как мой отец. Слышали о нём в деревне, что он где-то на Севере большим начальником работает. И всё. Поели картошки с бараниной, они распили с бабушкой «чекушку». Спали на полатях, бабушка на печи. Спозаранку гость уже одел дорожный тулуп, дал бабке полусотенную за постой (неслыханные деньги по тем временам!) и предложил мне с ним прокатиться. Кто из деревенских пацанов отказался бы… Изрядно отъехав от деревни, уже по дороге он всё мне и поведал. Что отец он мне родной и хочет забрать с собой на самолёте. В санях был припасён ещё тулупчик.
От Омска уже летели на Ту-4 «летающая крепость». Тогда как таковой гражданской авиации не было, а в Кондинск и севернее летали МБР-2 и американские «Каталина», да «Дуглас». В салоне все сидели в унтах и волчьих тулупах. Холодно. Меня лётчики взяли в кабину. Лётчики были в мехах и казались о-очень, ну просто огромными. Меня поместили в олений мешок с клапаном. Было тепло и очень интересно. Солнце светило во всё небо. Внизу виднелась вроде как серенькая травка.
– Гляди, Валерка, а это карликовые берёзки! А во-он там – стадо оленей. Хочешь порулить?
И давали мне, скорее всего, лишь подержаться за некую половинку руля. Но всё это было прямо-таки как во сне: жуть, как интересно, а сон чтобы не кончался. А потом был Салехард, замёрзшие пароходы, олени, нарты, чумы и бескрайняя тундра. Лётчики говорили, что таким же путём летали Анатолий Ляпидевский с экипажем для спасения папанинцев. Все эти события ушли с детством в небытиё. Теперь же мы всё ближе приближаемся на своём ЗИЛке к тем былым местам. Но насколько?
Всё дальше можно было разглядеть окрестность. Предвкушалась экзотика Природы. И на самом деле: на опушке лесочка, что впереди, едва виднелись озорующие зайчишки. Штуки три, а может и четыре. Только странные они окрасом-серые. Машина приблизилась и тут…
– Миш, смотри кА! Вон, вон-у лесочка, вроде как собаки! Неужто волки?!
Мой водила от неожиданности даже крутанул чуть баранку не туда, отчего машина слегка вильнула на встречку. Благо, на трассе никого.
– Они, треклятые! Резвятся, греются. Слопали, поди кого…
Оно может и так. Только заронились невесёлые мысли: «А ведь слопать-то могут и нас» Но за лесочком открылась деревенька.
– А вот вам и Малиновка! Миш, «скидавай сапоги, власть меняется», – в такт именитой музкомедии оповестил я о разлапистой деревеньке за глубоким кюветом.
– И «сапоги» достанем, а заодно чайку хлебнём! Вон она, Тюкала-то…
Всё: асфальту и шикарной езде-проминаду пришёл конец. Заправились. Водрузили цепи на колеса, тихо матерясь и сбивая о наледь пальцы. Кожа на них местами отдиралась, примерзая к металлу домкрата и монтировки. Солнце слепило, а рассветный мороз крепчал. На заправке столбик термометра застыл на отметке 42 градуса Цельсия. Надо поспешать. Далее шла почти грунтовая дорога, слегка сдобренная гравием. Уж лучше бы его не было: промеж камешек задерживался снег. Его трамбовали колёсами и вот вам готовый гололёд! Обнадёживающе бряцали цепи. Временами совершенно неожиданно и беспричинно юзило. Мои руки невольно стискивали поручень, неприятный холодок испуга заставлял ёжиться. Уж больно глубокие были кюветы по краям дороги… Скорость едва под сорок километров. Начались тягуны и спуски. Порой было ощущение, что мы тормозим чуть ли не своим телом. Начало садиться солнце, а до Абатска, где намеревались переночевать, оставалось более полусотни километров. В низине, где-то впереди, чернел лесок. Начался крутой спуск в глубокую ложбину. При этом дорога сворачивала влево под высокий холм. Справа открылся глубокий овраг.
Торможению цепи почти не помогали. Сзади напирал прицепной кузов. Серьга его визжала, выворачивая телегу к оврагу. Мы как по команде открыли двери: прицеп и машину складывало пополам в сторону оврага.
Надо было срочно что-то подложить под колёса прицепной телеги… Я судорожно выскочил из машины, тем более, что она будто заваливалась в мою сторону.
– Валерка, вон чурбан какой-то! Тащи его под колесо!! – истошно заорал Миша.
Чурбан, кусочек полугнилого дерева, булыжник, – всё это, спотыкаясь и скользя, я трясущимися от страха и холода руками втискивал под колёса. Всё более темнело. Из-под снега торчала какая-то коряга. Было рванул её на себя, но тщетно. Попытался второпях ещё раз… И будто наткнулся на нечто жёсткое, колючее. Поднял глаза и обмер: из чащи со снежного пригорка за мной наблюдали… волки. Впопыхах рванул прочь от леса, к машине! И надо же, что мой ас именно в этот момент нашёл единственно верный в этой ситуации выход: включил первую передачу и отдал тормоз. Машина подалась корпусом вперёд и телега выровнялась.
– Быстрее прыгай в кабину! Я больше тормозить не буду!! – срывая голос, крикнул напарник.
Я и сам инстинктивно понял замысел Михаила: пан или пропал! Стоит только нажать на тормоз, как ситуация повторится. А на второй «дубль» едва ли хватит времени. Сбив колени и едва не потеряв унты, всё-таки рухнул на сиденье. Захлопнул дверь. Страха уже не было, лишь какое-то отчаяние и безысходность: будь, что будет! Об увиденном в чаще промолчал: не до того.
Начал закипать радиатор: перегревался мотор. Запросто может заклинить вал. А это уже верная смерть на морозе. Даже если просто факелом жечь бензин, то и это не надолго. Мишка выматерился и врубил вторую передачу.
С непривычки дорога понеслась ужасающе быстро. Господи, только бы удержаться на дороге! И когда только кончится этот спуск с поворотом… Конечно же, именно в таких, безысходных случаях мы мысленно, а иной раз и с воплем молим высшие силы пощадить, спасти нас. Будь мы крещённые или вовсе атеисты.
Темень наступила аккурат вровень с окончанием спуска. Кем-то проделанная колея вела прямёхонько в ложбину с лесочком. Туда и свернули. Сил говорить уже не было. Ветер неистовствовал, гудел уже где-то там, поверх берёз. Встали. Двигатель насторожённо, но с облегчением урчал. Молча достал стакан и подал его Мише.
Лук, хлеб и водка были тут же, в кабинке. Водка показалась не крепче чая. Бутылка через пять-шесть минут уже была пустая. Но дрожь в теле и ногах не унималась. И было без слов ясно, что нас ждёт ночёвка в лесу.
Такой близкий и желанный Абатск был теперь для нас далёк, как Амстердам. Впереди простирались болота и тот самый, пресловутый зимник. Соваться без разбора, а тем более ночью было чистым безрассудством.
– Мишань, а я волков видел…
– Эка невидаль, я их не только видел, а и отстреливал намедни с кумом.
– Да нет, Миш, я только что видел. Там, но косогоре, в лесу. Много их!
– Хреново дело, брат. С ними не пошуткуешь. Они и своих не жалуют, коли кровь учуют. Так-то. Костёр надобен. Да поболе, чтоб с искрами до неба. Разжиться бы дровцами, хворостом. Да они вона где – под снегом вмерзшие! Поди, достань! Вот беда-то. Нешто попробовать. А?
Но тут даже сквозь шум мотора донёсся леденящий душу вой: «У-у-уэ-ууаа…» Одиночный вой повторился. Вслед за ним, будто спохватившись, завыли по меньшей мере трое-четверо волков.
Мы сидели и молча слушали это жуткое песнопение. Не к добру это.
– Миша, а ведь это они добычу учуяли, вроде как «большой сбор» скликают… Видно, окружать будут, чтобы из-под тишка напасть… Во, влипли!
Глава 3. Нам бы ночь продержаться
Малость посоветовавшись, порешили так. Включаем фары на дальний свет вглубь леса. Михаил становится промеж фар у радиатора с дробовиком. А мне следовало идти в лес драть кору и рубить сучья сухостоя. Снегу было чуть не по пояс и рыться в нём – неблагодарное, а то и опасное дело. Серое зверьё могло быть уже где-то рядом. На всякий случай отстегнул кобуру пистолета, загнал патрон в патронник и сунул ствол в нагрудный карман, поближе чтобы. Сыромятного ремешка к рукоятке едва хватило: упаси бог выронить ствол в снег – вовек не сыскать. Да и не дадут волчары на это времени. В момент разорвут… От этой мысли передёрнуло.
Легким топориком быстро надрубил кору берёз, тут же надрал. Целый ворох натаскал к машине и чуть поодаль. Мало ли что – в контейнере – то за кабиной бензин! Промёрзшие сучья и рубить не надо: ломались запросто. И всё таки решил завалить пару лесин постарше, да посуше. Топор от сушняка отскакивает, аж искры летят. Жаркие будут дрова, но намучаешься вдосталь. Вспомнили про ножовку(спасибо Николаю Ивановичу). Но в какой-то момент будто ожгло чем-то. Бросил пилить, выпрямился. И…, о ужас! Из леса отражались светлячками волчьи глаза. Много, очень много. В образовавшейся тишине был лишь слышен звук работающего на холостом ходу мотора.
И тут, прорвав шум ветра, совсем уже рядом повторилось: «Уу-ыы-аа!!» Серые «хористы» вторили немедля. Миша, как видно, увидел злые и голодные «светлчки» ещё раньше меня и взвёл курки. Моя рука невольно потянулась за «макаркой», но тут же понял, что это будет начало конца. Нашего конца. И вряд ли удастся сделать второй выстрел даже из наших трёх стволов, как свора навалится на нас. Да и попасть ещё надо… Тот же Николай Иванович рассказал, что свирепость северных хищников обособлена теми же суровыми условиями. Случалось, что зверьё поедало друг друга. Совсем нередкими в зимнюю голодную стужу среди «серых собратьев» были явления каннибализма. Поедали чужаков, больных, подранков, а в случае свары, то и вообще без разбора друг друга. Но не было случаев поедания отравленных особей любого рода вообще: хитрые, твари. И не дай бог оказаться беззащитным людям(охотникам, почтарям, лётчикам и прочим путникам): от них едва находили огрызки ног в обуви. Но я, обливаясь холодным потом страха, березину допилил. Теплило то, что выстрел, в случае чего, из дробовика посеет панику в стае.
А без дров верная гибель. В кабине сидеть, значит жечь бензин. Есть ли он в Абатске – неизвестно. А помощи ждать неоткуда и не от кого: кругом леса, болота и… волки. Так что «пилите, Шура, она золотая!» Конечно, каждая полешка дров для костра была более, чем золотая. А волки тем временем наглели, провоцируемые стайной яростью и голодом. Некоторые делали прыжки в освещённую зону. Всё ближе и ближе. Временами от страха замирала душа. Серые тени уже шастали подле машины, норовя обойти нас сзади, из-под колёс…
– Мишка, только не стреляй! Дай я дров натаскаю!
А волчий круг всё сужался. Дальше мог стать спонтанный яростный срыв всех зверей и сразу. Самый комель дерева удалось-таки распилить для переноски, а вернее – для волочения с матом и зубовным скрежетом. Я развел костерок с подветренной стороны впереди машины. Вспыхнув, он угас в одночасье. Вымокшие под осенними дождями сучья заледенели и никак не горели.
– Дохлый номер, придётся канистру бензинчика почать, а, Миша?
– Бери ключ от контейнера в бардачке. Плеснем, да запалим. Супостаты-то вона, на фары прут. Огня надобно срочно! Мотор бы нужно заглушить. Да ведь посадим фарами аккумулятор. Лей бензин на хворост, да убери канистру подальше. Зверьё-то, глянь, и вовсе на нас того и гляди кинется!
Полил бензином сучья, вроде экономно. Литра два, не более. Немного добавил на поленья и кору. Канистру поставил в сугроб за колесо. Чиркнул спичку и кинул на дрова. Гулко ахнув, взметнулось пламя. Волки с рычанием отпрянули в темень. Но их становилось всё больше. И задние с остервенением кусали передних, заставляя, вопреки природной боязни огня, наседать на нас. Сучья трещали, отбрасывая снопы искр. Звери, взвизгивая, прыгали прочь, уступая место терявшим терпение и жаждущим немедленной добычи, крови.
Глава 4. Бойня и тризна
Тем временем у остывшего радиатора с ружьем встал я. Друг мой озяб досконально. Скорее его тряс нервный озноб. Надобно размяться. И он достал котёл, набил снегом и водрузил на железную треногу.
Бензин подливали случайной среди прочего барахла, подручной жестянкой, опасаясь за канистру. Нехотя, исходя на дым, костер начал подавать признаки жизни. Вот уже куски мяса плюхнулись в парящее и чадящее варево. Запахло мясом, хотя вода в котле едва закипела. Волки остервенело завыли… Один-таки шмыганул под машину. Хитёр, зверюга!
Мой костровой скорее почувствовал, чем понял, что время пошло на секунды и далее стоять у костра просто опасно. Всё могло решить мгновение. И Миша, прыгнув к машине, вскочил в неё. И именно в этот момент мои пальцы нажали оба курка. Ча-ах-х, – отозвался выстрел в чаще. Приклад больно отдался по плечу. С берёз посыпался иней.
Дуплет угодил в самую гущу голодной своры. И, едва рассеялся дым от выстрела, как я уже сидел в кабине. Миша выхватил у меня двухстволку и перезарядил. Зверьё скучилось и грызлось нещадно.
Рвали раненых, кровь брызгала на снег, летели прочь клочья шерсти. Некоторые тела уже конвульсивно дёргались в смертной агонии. Жалобный визг о пощаде и злобный, голодный рык заполнили лес.
– Миша, стреляй по куче! Бей же, бей!
Грохнул ещё дуплет. Зверьё взвыло так, что у нас волосы встали дыбом. Пороховой дым застлал кабину. В голове гудела целая колокольня. Свора в панике разбегалась. Одного из своих раненых сородичей, видно пришлого, всё-таки догрызали поодаль в потёмках. Потом всё стихло. Лишь где-то очень далеко надсадно и жутко выли скорее всего уже другие, не менее голодные серые разбойники. Мы понемногу пришли в себя.
Удерживая ружьё наготове, первым вышел из кабины Понтаньков. За ним и я. Сразу же бросились спасать костёр. Земля под ним протаяла и казанок слегка накренился. Вода выкипала. Выхватили ножами по куску мяса и бросили на наспех расстеленную брезентину. И, хотя от мяса шел пар, оно по сути было скорее оттаявшее, чем сваренное. Добавили наспех снегу в котёл: пусть оставшиеся куски сварятся, а не пригорят. Тут же посолили и кинули лаврушку. Выловленные куски уже было начали остывать. Их кромсали ножами и почти что заглатывали, не жуя. Сырое по-сути мясо рвали и ели, ели…
Вспомнили о водке. Она была воспринята в уже в уютно согретых желудках благоговейно. Блики пламени отражались на наших дикарских лицах. Наверное, такие же были у первобытных охотников на мамонтов. Достали слоёное сало и налили ещё. Пусть это будет своеобразная тризна во славную кончину зверской бойни! Слава богу, мы живы и сыты. А был только первый час ночи. Завели уже остывший на морозе мотор. Спать решили поочерёдно. Волки могли вернуться. Хмель вышел незаметно, будто и не усугубляли. Спали по часу. Мотор, скорее подогревали, чтобы с гарантией завестись засветло. Но, где-то в четвёртом часу всё таки встали и развели костер остатками хвороста. Теперь уже без опаски лазали по сугробам в свете фар, заготовляя дровишки. А по сему всё-таки выпили «на загладочку». В пять утра решили, что пора и честь знать. «Отдохнули знатно», может где повольготнее отоспимся. А перед глазами так и стояли волчьи окровавленные морды. Мы пересекли границу края Югры и Хальмера, края страшной Долины Смерти. Что-то нас ждёт впереди…
Глава 5. Ночлег с гармошкой
Вырулить на дорогу оказалось непросто. Развернуться некуда, а сдавать назад не давала телега. Намучавшись, додумались отцепить-таки прицеп и, объехав бандуру, выкатиться с другой стороны. А уж телегу выволокли на простор тросом. И цепи на колёсах нас не подвели.
Выехали на закраину поросшего камышами бескрайнего болота и заглушили мотор. Хищных тварей поблизости слышно не было. Бензин при такой нещадной езде катастрофически убывал. Предрассветное марево с неохотой открывало узенький зимник. Картина была не ахти: от мороза болото вспучило горбами повсеместно. Так что эйфория тех самых дальнобойщиков нам не светила явно. Устарела ихняя информация с поправкой на резкое похолодание за эти пятеро прошедших суток. Предстояло разрешить дилему с тремя неизвестными, а то и как минимум – с пятью известными ехать дальше, либо вернуться, а может дождаться дальнобойщиков, что маловероятно, или… В любом случае ехать по теперь уже бывшему зимнику просто невозможно. Ледяные бугры объезжать себе дороже: соскользнёшь, – угодишь в бочаг-проталину. Они и в лютые морозы едва ледяной коркой прикрыты. А снежком припорошит, так и поди, уразумей её, поганую. Прокладывать, торить свежий зимник мало кому из опытных полярников-тундровиков под силу и разумение. И остается одно: поворачивать оглобли назад, на Омск.
Ох, уж этот русский авось, либо рулетка! Ну а мой ас-водитель смотрит вожделённо на начальника, то бишь на меня. Я же уповаю на Понтанькова и его опыт. Круг замкнулся. «Гордиев узел» разрубил все таки Миша, произнеся сокраментальное «японское» слово «хусим»!
Это означало всё сразу. И то, что назад хода нет, а также: «Садись в кабинку и айда – пошел хоть к чёрту на рога!» «Пожалуй оно и к лучшему.» – вздохнул, вскакивая на подножку. Договорились двери открывать сразу и по команде любого из нас, кому первому скажется беда. Если машина все таки попадёт в ловушку топи и начнет крениться, то выскочить надобно успеть в противоположную сторону. Именно – успеть. Потому как плюхнуться, по сути под машину, в болотную жижу в сорокоградусный мороз…
– Миш, ты в бога веришь? Может молитву какую знаешь?
– А ты?
– Я только «Отче наш» и то не всё. Меня бабушка учила, чтобы хату от пожара спасти. У соседей сеновал занялся. Так меня бабка послала на крышу, дала иконку и сказала слова молитвы.
Крыша наша соломой покрыта была. А здоровенные искры к нам летели. А по-сему я елозил по коньку с иконкой в руке и бормотал: «Отче наш, иже еси на небеси! Хлеб наш насущный даждь нам и избави нас от лукавого…» Вроде так.
– Жидковатая молитва. Может спротив волков и годится, а здесь, пожалуй, японское «хусим» боле пойдёт. Гляди, давай, в четыре глаза вперёд и за телегой. А я уж как-нибудь…
И поехали. Каким-то пятым чувством ас всё-таки угадывал, на какую передачу переходить, где объехать, а где и давать газу. Уже минут через пять оба взмокли от напряжения: глаза на дорогу, а вернее на то, что раньше было дорогой, а рука невольно железно сжимала ручку дверцы. Время от времени цепи визжали, соскальзывая с очередного ледяного бугра. Кровь стыла от этого визга, в висках стучало. Пот застил глаза. «Господи, пронеси!», – невольно неслось в мыслях.
Раз несколько приоткрывали каждый свою дверцу. А то и обе сразу. Но молча: машина колыхалась, но явного крена не давала. Может и молитва как-то нам подсобляла. Отдельные её слова, вперемежку с непотребными я все же временами вскрикивал. На очередной колдобине машину садануло так, что мы оба только и успели сказануть: «Ох, ё…». При этом мой лоб украсился приличной ссадиной, которая сразу обильно закровоточила. И, если машиной удавалось всё-таки управлять на этой «трассе полигонного типа», то телега уподоблялась воздушному змею. Она нещадно моталась на привязи серьги железного дышла, отслеживая лишь направление движения нашего ЗИЛка.
Болото кончилось внезапно. Теперь следовало вздыматься по тягуну вверх с пару километров.
Итого по спидометру мы «сдюжили» за день едва полтора десятка эдаких «полигонных» вёрст. И на наше счастье болот, подобных пройденному вроде не предвиделось. Но была-таки зимняя гололёдистая дорога и с довольно крутым подъёмом. Пока. Да и день мы «сэкономили» на форсирование болотных колдобин и ухабов. Вроде бы удачно. Ведь опять-таки живы!
В конце подъёма торчала одинокая человеческая фигура. Разглядели: тётка. А может и вовсе девчушка-поди, разгляди её, укутанную.
– Откуда её чёрт принес? Глянь-ко по карте, Валер! Не должно бы здесь деревни. Разве что Абатский, так он там, впереди. Из геологов, верно. Замёрзнет ведь, дура. Возьмем?
– Конечно. Вот только подъём, чёрт бы его… Где тормознешь?
– Изловчусь, не впервой. Встать не штука. Трогаться, ровно грыжу наживать: гололёд на подъёме.
Но тем временем погасили ход, поравнялись. Закутанное изваяние не шевельнулось. Но ведь в Сибири Большак не шоссе, тем более в мороз. Здесь не «голосуют»: и так видно.
Открыл дверцу, сказал изрядно осипшим от мороза и курева голосом: «Садитесь!!». Но в ответ молчание. Потом из глубины шалей вместе с паром прослышалось: «Нет, нет, вы поезжайте!» Вот, зараза! И чего только тормозили столько!
Мишка высказался короче: «Чтоб ты усралась!» – и газанул, снимаясь с ручника. ЗИЛок слегка занесло поперёк дороги. Но, набирая обороты, заскреблись-таки цепями. Мотор натужно ревел, вырывая машину к центру тракта. Перешли на вторую передачу.
– Ты чё понял, Миш? Она будто вальтанутая. Ведь околеет! Да и к темени уже…
– А хрен её знает, хотя… Ты бы убрал пушку, рукоять видать. Да и тесак твой что у живодера. Тут бы от эдакой видухи и мужик в штаны наложил… Да и мои стволы прикрой брезентухой. Вон он, Абатский с первой буквой Я. Вовек не забыть. Здесь заправимся, если бензин есть, да заночуем, пожалуй.
Свернули с Большака в деревню. А тут… батюшки – светы! Свадьба! Гармоней штуки три, все как один подгулявшие деревенские раскраснелись от холода, либо самогона, кой крепче любого мороза… И полушубки настеж, да такого песняка выдают, приплясывая, что диво-дивное.
Как на нашем мосту церковь обокрали!
В бражку плюхнули попа,
В колокол наклали!
Ох-ха, оп-па, чириями жо…а!
– Во жарят, а, Валер?! Чисто в моём Муромцево! За живую берёт!
– Да ладно, у нас в деревне похлеще рулады выдавали. Космические. Даже про стыковку: «Мы с Ваняткой до утра стыковались у Метра, стыковались бы ишшо, да болит… незнамо шшо!» Не слыхивал такую частушку?
А свадьба тем временем окружила наши повозки, явно требуя нас выйти к гостям. Положено так и не нами заведено. Было бухнулись в ноги честному народу: «Отпустите, Христа ради! Нам бы где переночевать!» Да куда там! В один голос орут: «Здеся и заночуете, а заодно и оженим. Гля-ко каки у нас девахи! А за машину не боись – не умыкнут и гвоздя! Скрось свои! Плесни-ка им Лёха нашего из лапоточка, да под груздочек!» И пошла писать кривая…
– Миш, а Миш! – было спохватился я. Но тот только отмахнулся, будто дал понять: «Не видишь что ли! А меру я знаю.» Ну и я – тоже знаю…
Глава 6. До асфальта 300 км
Конечно же, от оргии в полном масштабе нам «отмазаться» удалось с трудом. Главное, что сумели загнать машину с прицепом во двор. Далеко не каждый двор в деревне настолько широк, чтобы вместить наш «паровоз». Вместимость плетня-палисадника соразмерны количеству содержимой хозяевами живности. Ко всему в Сибири принято делать над двором навес, как правило из тёса – он дешевле. Корм для скота и птицы обходится трудом и потом, а то и деньгами, коих на селе отродясь недостаток. А коли кормежка живности идет «на воле», то бишь не в стойле, то те же отруби или замес из картошки с брюквой дождь, либо снег портить не должны. Для того и навес. Да и сам двор застилался плотно подогнанным тёсом. У наших хозяев земля была покрыта «деревенским асфальтом». А это почти забытое в наши дни покрытие. В Сибири испокон веков в степных, и малолесных зонах полы в хатах делали мазанными. Земляной пол трамбовали здоровенными чекушами, коими палисадные колья вбивают. Полы делали летом, в вёдрую погоду. Потому как пол, даже в пятистенной хате, мазали единовременно и сохнуть ему надобно не менее трёх дней. Летом спали на лобазах, где завсегда водилась хотя бы малая копёшка сена. Да и мазали не абы как, а по-особому. Замес делали на «каменной»(годной для кирпича) глине с добавлением в неё яиц. Пол, высохнув изрядно, блестел глянцем. И именно так был выделан предоставленный нам двор. Мишка даже не хотел загонять машину: боялся сковырнуть пол. Но Петро, хозяин усадьбы, заверил: «Хучь на тракторе вьезжай – сдюжит!» Он же спроворил нам баньку. Вот уж потешились! А из баньки были вторые сени – в задворье, где снегу тьма. Там мы с Мишаней тешились, валяясь в сугробе, едва вылетев с полков жаркой бани. «Ух-ха! Красотища какая!», вопили мы от удовольствия.
После баньки почти до утра прокалякали с Петром. Он оказался родом из ссыльных. Даже бумагу достал из кованного сундука со списками и большой сталинской символикой. Как уж ему удалось сию бумагу сохранить, а более того-свою голову окаянную, неведомо. Изрядно мы тогда подпили с хозяином. Помнятся лишь фрагменты документа: «С разрешения СНК (Совет Народных комиссаров) СССР 1942 года, Бюро ВКПб постановляют: принять и разместить ссыльных переселенцев в Ханты-Мансийском национальном округе 10 тыс. чел(цифры таки записал в книжку)
Сургутский район – 2200 чел
Ларьякский район – 400 чел.
Березовсий район – 800 чел
Микояновский район – 2400 чел.
Самарский район – 2600 чел.
Кондинский район – 1600 чел.
Список расселения прилагается.
Как нам поведал потомок «спецпереселенцев», по таким спискам следовали в Заполярье тысячами. Натуральных «зэков» слали в штрафбаты, а ссыльных либо добывать рыбу для фронта, либо строить заводы в глубоком тылу. «Спецпереселенцы распределялись «по заявкам УНКВД». Держались, как могли семьями, селами, землячествами. На местах «сортировки» похоже старались как можно больше перетусовать ссыльных для уменьшения общения, а то и открытого неповиновения. Народов набиралось тысячами. А общее количество вряд ли поддавалось учёту. В землях Угры и Хальмера их было не менее сотни тысяч. Документы о «Правилах приёмки…» на имя секретарей ВКПБ приходили, но исполнять их было некому и не на что. Даже сама природа противилась чужакам. Петро подливал себе и нам самогонки, размазывая слёзы по щекам. Боль воспоминаний кривила его лицо. Вроде не принято в Сибири плакать мужикам, но тут, видно, хмель слабил нервы. Ведь было-то всего ему тогда, в 1942 году восемь годков.
Но, когда его рассказ дошел до того момента, когда их настигла на реке Таз буря, то слёзы уже текли безудержно, а речь прерывалась рыданиями. Судя по всему, пароход-буксир тащил на тросе три баржи. Хотя по такой реке и одну-то опасно вести. И навалился ураганный ветер. Трос одномоментно ослаб и спутался. А утлые баржонки, невесть откуда собранные, стали грудиться на буксир и трещать по всем шпангоутам. Стоял невообразимый гвалт: плакали, орали, матерились… Многих сбросило в воду. С парохода орали через рупор, чтобы рубили швартовы. Но паника делала своё чёрное дело. Родители спасали детишек, коих немало попадало за борт. Ящики с грузом и инструментом обрывали крепёж и сметали людей толпами. Одна баржа попала между буксиром и берегом. На берегу был заготовлен лес для сплава и огромные ящики с палубы баржи давили людей о торцы брёвен. Дикие предсмертные крики перекрывали рёв бури. Стихия не миловала ни детей, ни женщин, ни стариков. Хруст костей, брызги крови грохот брёвен и треск ящиков смешались с диким рёвом тонущих и отчаявшихся.
– Ну всё, Петро, хватит с нас на сегодня! А то под эдакие страсти нажрёмся несуразно, а нам с утра в дорогу!
С тем и улеглись спать в светёлке на полу с остатком гостей почти вповалку. А известно, что пьяные, как и мёртвые, «сраму не имут». Так что ночь была скорее потешная, нежели пригодная для сна: звуков, всхлипов, возгласов, в том числе матерных было вдосталь. Так что уже спозаранку мы брякали рукомойником у двери. «Удобства» были в хлеву. Это пояснила нам хозяйка, как видно, посетившая таковые в посконной рубахе и босиком. Лихо! В эдакую-то морозяку! Невольно вспомнил себя в детстве, когда познавал деревенский быт. А посему и следует, что у горожан отродясь зубы, как и вообще здоровье квёлые, слабые: морковку с грядки не едят, босиком по снегу отродясь не хаживали. Денег за постой Петро с нас не взял: «Ужо назад заедете, так сахарку на самогон завезёте! Да посидим подоле за столом. С хорошими-то людьми не грех и четверть опорожнить (около 3 литров)». Так что в половине восьмого, под беззлобный лай хозяйского охотничьего пса Шарика, мы двинулись в путь. Захватили-таки с собой свата Петра до самой Тюмени. Оно и к лучшему: завзятый проводник по здешним местам для нас просто находка. И ехали втроём, в тесноте, но в надёжности. Где напрямки, где в объезд – нам наш попутчик Алексей Семёнович указывал немедля и без промашки.
Знал он и все места волчьих «свадеб». В Эдаких местах упаси бог останавливаться, либо ехать без оружия на санях. Кстати, из его же «путеводителя», отроги оврагов и болот Васюганья, кои мы одолели, были не из безопасных. Даже для бывалых охотников. И до самого города Семёныч,(так велел он величать себя для краткости) доподлинно обсказал нам весь деревенский быт. А уж как выскочили на асфальт, что за полторы сотни километров означал уже здешнюю, северную цивилизацию, то Семёныч позабавил нас с Мишей забористыми частушками. Исключительно по указанной причине полностью текст их не приводим. Но развесёлыми они были точно, судите сами: «Эх, жмал я тебя, да на завалинке, замарала ты мене новы выленки…». Завезли деда по адресу и направились в ИТУ, то есть в колонию исправительную, согласно командировочных предписаний. За деталями для моего проекта, конечно.