Нат устыдился себя. Он повел себя так, словно это была не царапина, а смертельная рана, но у него до сих пор бурлило в кишечнике от страха, пока он шагал на восток, к правофланговым ротам. Эти роты были наименее преданы ему, они отказывались быть под командованием перебежчика с севера, именно эти роты Нату придется выгнать на открытое кукурузное поле из их жалких укрытий. Их отказ атаковать был продиктован не только отсутствием преданности, но и естественным стремлением вымокших, уставших и несчастных людей скорее притаиться и сидеть неподвижно, чем подставлять себя под вражеские винтовки.
— Штыки! — заорал Старбак, проходя позади цепи. — Примкнуть штыки! — Он предупреждал их, что им снова придется выступить, и услышал ворчание некоторых солдат, но Нат проигнорировал их угрюмый вызов, поскольку не знал, был ли он в состоянии им противостоять. Он испугался, что его голос будет звонким, как у мальчишки, если он на них накинется. Нат задавался вопросом, что же, во имя всевышнего, с ним происходит. Одна маленькая царапина, и он съежился до дрожащего и беспомощного состояния! Нат говорил себе, что это всего лишь из-за дождя, который раздул его усталость до страдания. Он нуждался в отдыхе так же, как и его люди, и точно также ему нужно было время, чтобы реорганизовать Легион и раскидать смутьянов по разным ротам, однако скорость, с какой велась кампания в северной Виргинии, лишила армию Ли такой роскоши как время.
Кампания началась с мощного наступления северянина Джона Поупа на Ричмонд, столицу Конфедерации. Это наступление было остановлено, а затем разбито во время второй битвы при Булл-Ран, и теперь армия Ли теснила оставшихся янки назад к реке Потомак. Если повезет, думал Старбак, янки войдут в Мэриленд, и конфедераты получат несколько дней, в которых так нуждались, чтобы перевести дыхание и найти обувь и одежду для солдат, похожих скорее на толпу бродяг, чем на армию. И всё же эти бродяги исполнили всё, что от них требовала страна. Они ослабили и уничтожили недавнюю попытку янки захватить Ричмонд, а сейчас вытесняли из Конфедерации превосходящую армию северян.
Нат обнаружил лейтенанта Ваггонера на правом фланге цепи. Питер Ваггонер был хорошим человеком, набожным солдатом, который жил с винтовкой в одной руке и Библией в другой, и если кто-либо из его роты трусил, то получал удар одним из этих двух внушительных орудий. Лейтенант Коффмэн, еще юнец, сидел скорчившись рядом с Ваггонером, Старбак послал его за капитанами других правофланговых рот.
— Вы в порядке, сэр? — нахмурился Ваггонер.
— Царапина, просто царапина, — ответил Старбак. Он слизнул со щеки соленую кровь.
— Вы ужасно бледный, — произнес Ваггонер.
— Этот дождь — первое приличное купание за две недели, — добавил Старбак. Дрожь прекратилась, но Нат тем не менее почувствовал себя актером, когда ухмыльнулся Ваггонеру. Он делал вид, что не испуган и всё хорошо, но его разум был норовист, как необъезженный жеребенок. Нат отвернулся от лейтенанта и вгляделся в деревья с восточной стороны, выискивая остальную бригаду Свинерда. — Там по-прежнему кто-то есть? — задал он вопрос Ваггонеру.
— Люди Хаксалла. Они ничего не делают.
— Спасаются от дождя, да?
— Никогда не видывал такого дождя, — проворчал Ваггонер. — Вечно его нет, когда он нужен. Никогда не идет весной. Зато всегда перед сбором урожая или во время сенокоса.
Из леса, занятого янки, донесся винтовочный выстрел, и пуля ударилась о клен позади Ваггонера. Здоровяк обиженно нахмурился в сторону янки, словно счел пулю признаком невоспитанности.
— Вы знаете, где мы сейчас? — поинтересовался он у Старбака.
— Где-то недалеко от Флетлика, где бы ни было это чертово место, — ответил Нат. Он знал только, что Флетлик протекал где-то в Северной Виргинии. Они выгнали янки из их укреплений в Кентервиле и теперь пытались захватить брод, через который отступали северяне, хотя Старбак за весь день не увидел ни ручья, ни дороги. Полковник Свинерд сказал Нату, что ручей называется Флетлик-Бранч, хотя на самом деле полковник не был этом уверен. — Вы слышали когда-нибудь о Флетлике? — теперь уже Старбак спросил Ваггонера.
— Ни разу не слышал, — ответил Ваггонер. Он, как и большинство солдат Легиона, был выходцем из центральной части Виргинии и не знал подходов к Вашингтону.
Старбаку понадобилось полчаса, чтобы организовать атаку. На это должно было уйти несколько минут, но из-за дождя все медлили, а капитан Мокси как всегда возразил, что атака — лишь трата времени, потому что её, как и первую, ждет провал. Мокси был молодым и малоприятным человеком, которого возмущало повышение Старбака. Большая часть Легиона недолюбливала Мокси, но в этот дождливый полдень он оказался единственным, кто выразил то, о чем думали почти все. Солдаты не хотели сражаться. Они слишком вымокли, замерзли и устали, чтобы сражаться, и даже Старбаку хотелось забыться сном, но несмотря на опасения, он чувствовал, что если человек хоть раз поддастся страху, то будет делать это снова и снова, пока совсем не останется храбрости. Военная служба, как понял Нат, не имела ничего общего с комфортом, а командование полком заключалось не в предоставлении людям того, что им хочется, а в принуждении делать то, что им всегда казалось невероятным. Военная служба связана с победами, а победа невозможна, если прятаться на краю леса под проливным дождем.
— Мы выступаем, — решительно заявил Нат. — Таков приказ, и мы, черт возьми, выступаем.
Мокси пожал плечами, словно Старбак был глупцом.
Еще больше времени ушло на подготовку четырех правофланговых рот. Они примкнули штыки, затем поплелись к краю поля, где в огромной луже бурлила вода, стекавшая туда из канав. Янки периодически стреляли, пока Старбак подготавливал Легион, каждый выстрел осыпал занятые южанами деревья раскаленным облаком картечи, словно пытаясь отговорить конфедератов от враждебных намерений. Пушечный выстрел оставлял едкое облако дыма, которое как туман сносилось дождем. Становилось все темнее и темнее — неестественно ранние сумерки, вызванные пропитанными влагой серыми тучами. Старбак расположился на левом фланге атакующих, самом ближнем к ружьям янки, он вытащил штык и примкнул его к дулу винтовки. У него не было ни сабли, ни лычек, а револьвер, по которому бы янки догадались, что он офицер Конфедерации, был спрятан в кобуре за спиной, где враг не мог его увидеть. Нат убедился, что штык прикреплен надежно и сложил ладони рупором.
— Дейвис! Траслоу! — прокричал он, удивляясь, как мог чей-либо голос преодолеть шум дождя и порывы ветра.
— Вас понял! — отозвался Траслоу.
Старбак замешкался. Коль скоро Нат выкрикнул следующий приказ, он принял окончательное решение сражаться, и его снова захлестнул приступ мучительной дрожи. Страх лишал его сил, но Нат заставил себя перевести дыхание и выкрикнуть приказ.
— Пли!
Последовал слабый залп, просто треск, похожий на хруст кукурузных стеблей, но Старбак, к своему удивлению, вскочил на ноги и бросился в кукурузу.
— Вперед! — закричал он на солдат за спиной, продвигаясь между твердыми спутанными стеблями. — Вперед!
Он знал, что должен возглавить атаку, и мог лишь надеяться, что Легион следует за ним. Он услышал, как кто-то рядом продирается по полю, а на правом фланге Питер Ваггонер ободрял своих солдат, но Старбак услышал также, как сержанты орут на копуш, чтобы вставали и шли вперед. По этим крикам он догадался, что некоторые по-прежнему трусят под прикрытием леса, но не смел обернуться, чтобы посмотреть, сколько людей последовали за ним, чтобы солдаты не решили, будто он остановил атаку. Она была нестройной, но всё же они бросились вперед, и Старбак слепо гнал солдат, ожидая, что в любое мгновение схлопочет пулю. Один из его солдат издал слабый боевой клич мятежников, но никто его не подхватил. Они слишком устали, чтобы издавать эти жуткие возгласы.
По полю мимо пригнутых кукурузных верхушек мелькнула пуля, и с поникших початков полилась вода. Пушка молчала, и Старбак впал в ужас, решив, что два орудия поворачивают, чтобы накрыть его атаку. Он снова крикнул, поторапливая солдат, но они продвигались медленным шагом, потому что поле было слишком топким, а кукуруза слишком перепутанной, мешая бежать. Когда до янки оставалось не больше расстояния выстрела, северяне замолчали, и Старбак понял, что они наверняка сдерживают огонь, пока потрепанная серая масса атакующих не окажется на расстоянии мишени. Он хотел съежиться в предчувствии этого неминуемого залпа, упасть между мокрых стеблей, прижаться к земле и дождаться окончания войны. Он был слишком напуган, чтобы кричать, думать или сделать что-либо еще, кроме как вслепую ринуться в сторону темных деревьев, до которых теперь оставалось лишь тридцать шагов. Так глупо казалось погибнуть ради брода черед Флетлик, но глупость этого предприятия не объясняла его страх. Это было нечто более глубинное, в чем он не позволял самому себе признаться, потому что подозревал, что это было лишь чистой трусостью. Но мысль о том, как его недруги в Легионе будут над ним смеяться, если увидят этот страх, заставляла его двигаться.
Он поскользнулся в луже, дернулся, чтобы восстановить равновесие, и помчался дальше. Ваггонер по-прежнему бодро выкрикивал на правом фланге, но остальные просто устало тащились по мокрой кукурузе. Мундир Старбака так промок, словно он переходил реку. Он чувствовал себя так, будто никогда уже не сможет обсохнуть и согреться. Из-за насквозь промокшей тяжелой одежды каждый шаг давался с трудом. Нат попытался закричать боевой клич, но он превратился в что-то вроде сдавленного рыдания. Если бы не шел дождь, он бы решил, что плачет, но янки так и не открыли огонь, а вражеский лес теперь был уже близко, очень близко, и ужас последних ярдов вселил в него безумную энергию, бросившую его через последние поникшие стебли, по очередной широкой луже прямо в лес.
И там он обнаружил, что враг ушел.
— Господи Иисусе! — воскликнул Старбак, не зная, то ли он пытался ругнуться, то ли молился. — Господи Иисусе! — повторил он, с облегчением уставившись на опустевший лес. Он остановился, тяжело дыша, и огляделся по сторонам, но в лесу и правда было пусто. Враг исчез, не оставив ничего, кроме отсыревшей бумаги от патронов и двойной колеи, показывающей, что они вытащили из леса две пушки.