— Наивно, — задумчиво проговорила она. — Бо частенько возил меня за город, и мы всю ночь стучали зубами от холода в своих спальных мешках на вершине какого-нибудь богом забытого холма в Бланко ради одного снимка метеоритного дождя, или шли через двадцать акров полей, где паслись разные животные, за границей округа Ювелди, чтобы на рассвете оказаться в идеальной точке и поймать свет, падающий сзади на ветряную мельницу. Он говорил, что каждая фотография требует максимальных усилий. И вот я смотрю на свои старые коллажи, вроде этого, и думаю о том, как легко они у меня получались.
— Может, критики не слишком любят наивность, — предположил я.
Мы стояли и смотрели на коллаж еще минуту.
— У меня такое странное чувство от того, что ты здесь, — сказала Лилиан.
— Я знаю.
Она положила голову мне на грудь, но ее плечи так и не расслабились.
— Что еще тебя беспокоит? — спросил я.
— Все не так просто, — ответила она, поколебавшись.
Я поцеловал ее в ухо.
— Ты попросила меня приехать, и я приехал. Что тут сложного?
Пока Лилиан не повернулась ко мне, я не догадывался, что у нее на глазах слезы.
— Когда ты уехал из Сан-Антонио, Трес, от чего ты убегал?
— Я же тебе рассказал. До конца жизни я был связан с Техасом: женитьба, карьера, в которой никто не сомневался…
Она покачала головой.
— Я о другом. Почему ты уехал именно тогда, сразу после смерти отца?
Я обнял ее, по-прежнему стоя сзади, и притянул к себе, пытаясь затеряться в цитрусовом аромате волос. Но когда я закрыл глаза, прижавшись к щеке Лилиан, я продолжал видеть газетную фотографию отца и подпись под ней, которую знал наизусть: «Шериф Джексон Наварр жестоко застрелен вечером в четверг перед собственным домом в Олмос-Парк. Заместитель шерифа Келли и сын Наварра беспомощно смотрели, как убийца умчался на своем автомобиле». Отец холодно улыбался мне со снимка, как будто эта подпись была только ему понятной шуткой.
— Может быть, дело в том, что, когда я смотрел на город, я видел, как умирал мой отец, — сказал я Лилиан. — Это было… похоже на темное пятно, что ли?
Она кивнула и снова повернулась к фотоколлажу.
— Пятно никуда не делось, Трес. Даже несмотря на то, что прошло столько лет.
Я услышал горечь в ее голосе, что было совсем на нее не похоже, и еще сильнее прижал к себе. Через некоторое время Лилиан повернулась и спряталась у меня на груди.
— Это не должно осложнить нам жизнь сейчас, — сказал я.
— Может, и так, — пробормотала она, но мне не требовалось видеть ее лицо, чтобы понять, что она мне не поверила.
Лилиан не дала мне больше ничего сказать, только поцеловала, потом еще раз, и мы снова оказались на льняных простынях. Я заснул перед самым рассветом, и на сей раз мне ничего не приснилось.
Глава 06
Я вернулся в дом номер девяносто по улице Куин-Энн к девяти утра, чтобы встретить перевозчиков. Роберт Джонсон наградил меня злобным взглядом, когда я вошел в дверь, но решил заключить перемирие, услышав, как я снимаю фольгу с коробки с остатками вчерашнего ужина.
У него особая система, когда дело касается энчилады. Он колотит ее лапой до тех пор, пока тортилья не разворачивается, съедает начинку, и только потом — все остальное. Сыр он припасает на самый конец. Роберт Джонсон предавался этому занятию целый час, который я потратил на упражнения «тайцзи», но тут по подъездной дорожке с грохотом промчался фургон грузоперевозок, перепугал его до смерти, и он забился в шкаф.
Парни в бейсболках и кожаных ремнях для переноски тяжестей пытались понять, как сложить мой футон, чтобы он прошел в дверь, когда зазвонил телефон. Я сдвинул гладильную доску и снял трубку.
— Привет, техасец, — услышал я голос Майи Ли. — Удалось покататься на бычке?
По фоновому шуму я сразу понял, где она находится. Воскресное утро в «Буэна-Виста».
— Нет, но мы с парнями прямо сейчас объезжаем футон, — ответил я. — Должен тебе сказать, упрямая штучка попалась.
— Ну, вы, ковбои, умеете веселиться.
Я представил, что Майя стоит в темно-зеленом вестибюле бара, положив трубку на плечо и придерживая ее подбородком. Она наверняка в деловом костюме: пиджак, юбка, шелковая блузка, всегда в светлых тонах, чтобы подчеркнуть безупречную кожу цвета кофе. Вьющиеся волосы шоколадного оттенка собраны на затылке. Я слышал, как у нее за спиной звякают стаканы с ирландским кофе[16] и стук вагончиков фуникулера, который ни с чем не перепутаешь.
— Слушай, я позвонила тебе просто так, если ты занят… — сказала Майя.
— Все в порядке.
Футон в моей двери, похоже, твердо решил не сдавать своих позиций. Одного из грузчиков он прижал к стене, другой пытался вытащить ногу, застрявшую между двумя досками. Третий только что сообразил, что можно раскрутить болты. Мимо проехал грузовик, развозивший мороженое, и на короткое мгновение битва между людьми и футоном обрела музыкальное сопровождение в виде отвратительной записи «О, какое прекрасное утро».
— Здесь совсем другой мир, Майя, — сказал я.
Она рассмеялась:
— Помнится, я тебе что-то похожее говорила, техасец. Но все будет хорошо, правда? Я о том…
— Все в порядке, — заверил я ее. — Возвращение домой после долгого отсутствия похоже… ну, не знаю…
— Как будто выходишь из состояния амнезии?
— Я скорее представлял это вроде заразной кожной болезни.
— Хм-м-м, мы не выбираем свой дом, Трес. Он просто у нас есть.
Майя это хорошо знала. Если бы у нее забрали «Мерседес», юридическую практику и мансарду на Потреро-Хилл, у Майи все равно осталась бы самая большая драгоценность — фотография лачуги из гипсокартона в провинции Жэцзян.[17] И логика не имела к этому ни малейшего отношения.
— Есть вещи, которые нам не дано выбирать, — сказал я.
— Чистая правда.
Не уверен, что мы оба верили в собственные рассуждения. С другой стороны, я подумал, что это единственно близкое к реальности объяснение того, что между нами произошло.
Майя сообщила мне, что направляется на встречу с клиентом, чьего сына подростка обвинили в том, что он поджег половину Пресидио.[18] Я понимал, что меня ждет длинное и трудное утро, и обещал позвонить через несколько дней.
— Выпей за меня охлажденную клубничную «Маргариту», — сказала она.
— Ты язычница, — заявил я.
К полудню грузчики сумели без серьезных происшествий вытащить все из грузовика и занести в гостиную, и я объяснил им, как выбраться назад, на 410-ю автостраду, проходящую между штатами. Когда они укатили, я выехал на Бродвей и направился в сторону центра города.
Через десять минут я оказался на Коммерс и стал искать место, чтобы припарковаться. К счастью, я близко познакомился с уличным движением в Сан-Франциско, поэтому развернулся в обратную сторону, промчался через три полосы и, даже не вступая в рукопашную, опередил швейцара «Хилтона», занял отличное место на стоянке и отправился пешком на юг, на Ла Виллита.
За последние сто лет там ничего не изменилось. Если не считать того, что здесь стало чище, а арендная плата выше, восстановленные четыре квадратных квартала первоначального поселения не слишком изменились со времен Аламо.[19] Туристы входили и выходили из зданий, построенных из белого известняка. Семья огромных немцев, слишком тепло одетых в такую жару, сидела на солнце за зеленым металлическим столом, выставленным перед одним из кафе. Они старались делать вид, что получают удовольствие от своего отпуска, и, открыв рты, обмахивались меню.
Я шел по узким, выложенным кирпичом улочкам минут двадцать и в конце концов нашел галерею «Ручная работа», крошечное здание, прячущееся в тени громадного дуба, позади часовни Ла Виллита. У меня сложилось впечатление, что в этот час дела у них шли не слишком бойко. Я вошел в дверь как раз в тот момент, когда стеклянное пресс-папье пронеслось мимо меня и ударилось в стену, сбив сразу несколько картин гватемальских крестьян.
— Проклятье! — выругался мужской голос за углом от входа.
В ответ послышались возмущенные крики.
— Лилиан? — громко позвал я.
Я заглянул за угол, опасаясь попасться на пути новых летающих предметов, и увидел Лилиан, которая стояла у маленького письменного стола из дерева, пристроившегося около противоположной стены. Она прижимала кончики пальцев к вискам и метала сердитые взгляды на мужчину, совершенно непохожего на Бо Карнау, каким я его запомнил.
По тем редким моментам, когда Бо снисходил до того, чтобы пожать мне руку, десять лет назад, в моей памяти остался невысокий, плотный брюнет с короткой стрижкой и шрамами от угрей на лице, которое не покидало самодовольное выражение. И всегда черный костюм. Сейчас, когда Бо Карнау приближался к шестидесяти, он стал похож на одного из Семи Гномов — отрастил приличный живот и всклокоченную бороду, поредевшие волосы завязывал в конский хвост. Черный костюм уступил место кричащей шелковой рубашке, высоким сапогам и джинсам. Его лоб был пунцовым от ярости.
— Проклятье! — заорал он. — Ты не можешь!
Лилиан увидела меня, слегка качнула головой, показывая, что ей не грозит никакая опасность, посмотрела на Карнау и раздраженно вздохнула.
— Господи, Бо! Ты рано или поздно кого-нибудь прикончишь во время одной из твоих истерик.
— В задницу истерики, — заявил он. — Ты не сделаешь этого со мной еще раз, Лилиан!
Он сложил на груди руки, фыркнул и тут, казалось, наконец заметил меня. Судя по кислому лицу, моя грубая мужественность не произвела на него никакого впечатления.
— Должно быть, это мистер Чудо, — сказал он.
— Доктор Чудо, — поправил его я. — Доктор философии, Беркли, 1891 год.
— Фу-ты-ну-ты!
Что можно противопоставить высказыванию «фу-ты-ну-ты»? Я посмотрел на Лилиан.