Запечатленный (на камне, папирусе или бумаге) календарь воспринимался как послание свыше, освященное небесными и божественными силами (Луной, Солнцем, Рамой, Буддой или Лениным). Не случаен тот факт, что в европейских названиях месяцев закрепились имена «солнцеликих» римских императоров. «Солнцеликими» представлялись святые и служители церкви, а также многочисленные члены императорской семьи, с перечня которых открывались отечественные календари до 1917 года. Связь с авторитетным именем превращала календарное число в символическую дату, призванную вызвать священный трепет. В советское время на смену святцам и царскому дому пришел пантеон партийных вождей и членов правительства, и теперь уже их имена на календарных страницах вызывали благоговейное чувство. Советский календарный пантеон рухнул одновременно с отказом от необходимости указывать в календарях год от даты Великой Октябрьской социалистической революции (далее ВОСР) 1917 года (до 1991 года это было обязательным)[58].
Изменения в календарях, происходившие в результате календарных реформ (перенос дат, смена рабочих недель и выходных дней), всегда являются прерогативой высшей власти, и таких реформ в отечественной истории было несколько (календарная реформа Петра I, ленинская реформа календаря 1918 года, непрерывная рабочая неделя 1930‑х годов). Отбор праздничных дат, объявление дней выходными, определение значимых для граждан событий, юбилеев и годовщин регулировались в календаре царскими приказами и президентскими указами, распоряжениями Сената, Синода, Государственной думы, Совнаркома, Президиума Верховного Совета и прочими высшими органами государственной и церковной власти[59]. Вместе с хронологией календарь кодифицировал идеологические доктрины, политические лозунги и административные постановления, заполняя ими календарную сетку праздников и будней. Два века истории общеупотребительных календарей свидетельствуют: чем авторитарнее государственная система, тем значительнее роль календаря в жизни граждан и тем больше сакральных дат и священных имен в нем.
Советский месяцеслов из карикатур на Николая II. Советский календарь на 1919 год. М.: ВЦИК, в тип. Т-ва И. Д. Сытина
Проявление какой-либо оппозиционности на страницах календарей или намеки на инакомыслие пресекались цензурой как недопустимая вольность[60]. Ежегодные выпуски печатных календарей проходили контроль цензуры, осуществляемой сразу несколькими надзорными органами (в царской России это Синод, Третье отделение, Главное управление цензуры, Министерство народного просвещения и т. д.; в советской стране – Главлит, Управление по охране государственных тайн в печати, Отделы пропаганды и агитации при ЦК партии и т. д.). Причиной особых цензурных строгостей в отношении печатных календарей было их массовое распространение во всех слоях русского общества, а в советское время – в каждой семье. Неудивительно, что календари дореволюционного времени пытались использовать в качестве прокламаций участники народнического движения и марксистских кружков: одни – в целях просвещения народных масс, другие – в целях продвижения идей революционного переворота[61]. В свою очередь, официальные календари были заполнены имперской символикой, православным величием и верноподданническим пафосом (в годы Первой мировой войны к ним добавился милитаристский патриотизм). Триада «православие – самодержавие – народность» ежедневно и ежегодно декларировалась в дореволюционных календарях, а в календарях советского времени сменилась столь же постоянным утверждением ленинизма-сталинизма-коммунизма.
Идеологическая (религиозная или политическая) ангажированность печатного календаря, несмотря на его демонстративную приверженность к объективной хронологии (числа, дни недели) и обилие исторических дат, не позволяет использовать календарь как пособие по истории, хотя многие издания печатных календарей именно на это претендовали[62]. Это относится как к календарям советского периода с их кричащей политизированностью, так и к дореволюционным, подотчетным правительственному и церковному надзору. Историческое прошлое на страницах календарей выполняет роль злободневной политинформации, даже если речь идет об эпохе Античности или Крестовых походах, а тем более о недавней истории. В этой связи понятна антитеза в «Поэме без героя» Анны Ахматовой: «Приближался не календарный – / Настоящий Двадцатый век». Противопоставление календарного и настоящего имеет как темпоральный характер (начало эпохи или исторического периода не совпадает со страницей календаря)[63], так и оценочный (календарный в значении «ненастоящий»). Принцип антитезы используют современные авторы мемуарной литературы, противопоставляя дни личных трагедий календарным датам: смерть родных или арест близких, а вовсе не праздники 7 Ноября или 1 Мая являются для мемуариста эпохальным событием.
Хотя календарь верно и преданно служил рупором государственной власти, в сознании людей он оставался оплотом неподкупной истины, посягать на которую грешно даже великим и всемогущим (египетские фараоны перед вступлением на царство давали клятву не менять календарь). Исторический опыт показывает, что попытки власть имущих объявить себя хозяевами времени и вечности оказываются в итоге тщетными. Так, не оправдались надежды советских атеистов на изменение начала летоисчисления (такое событие, как Рождество Христово, не внушало им доверия, зато дату 7 ноября 1917 года они считали надежной для отсчета мирового времени)[64]. Не вечной оказалась и объявленная на века система государственных праздников и памятных дат[65]. Общественное сознание дает негативную оценку попыткам календарного самоуправства (об этом ироничная шутка советского времени: «Прошла весна, настало лето – / Спасибо партии за это!»)[66]. Сошлемся на слова современного писателя:
Все меняется. Другое на дворе время – другие и календари. Одна лишь долгота дня продолжает незыблемо меняться в соответствии со своими незыблемыми принципами. И четверг, невзирая ни на какие тектонические сдвиги истории, все еще следует после среды[67].
В драматические периоды российской истории немудреная календарная истина о том, что за средой обязательно следует четверг, служила для многих лучом надежды в беспросветном мраке политического беззакония.
Сопротивлялся властному давлению и сам печатный календарь, размещая на своих страницах пестрый набор житейской и досуговой информации. Этот материал, набранный мелким шрифтом и помещенный на обратной стороне календарного листка, считался незначительным приложением к тому главному, что было выделено крупной печатью и цветом. Он воспринимался как неизбежная дань людским слабостям, человеческим глупостям и бытовым привычкам, но на самом деле выражал неподконтрольную стихию человеческого своеволия (der Eigensinn – термин Альфа Людтке)[68]. Эта стихия просачивалась сквозь жесткую сетку календарных дат в виде случайных, но значимых для ежедневного быта мелочей и фактов.
Принцип своеволия, контрастно сочетающего идеологическое и личное, лежит в основе автоисторий, написанных современными авторами в жанре календаря. Календарь задает матрицу, которую автор заполняет своими датами и событиями или комментирует те, что продиктованы календарем[69]. В книге Льва Рубинштейна «Мой календарь» каждая календарная страница сопровождается комментариями из личной и семейной памяти. День 6 января 1943 года отмечен следующими событиями:
В СССР введены погоны для личного состава Советской армии. У меня есть фотография отца именно с такими погонами. Она была прислана с фронта в 1943‑м году. Мой старший пятилетний брат страшно гордился этой фотографией. Однажды, когда он вместе с мамой стоял в очереди за хлебом, он громко спросил: «Мама, а кто главнее – папа или Сталин?» Мама сделала вид, что не услышала. Те, кто стоял рядом, тоже[70].
Соединение по принципу оксюморона событий из разных культурных эпох дает иное понимание советской истории. Происходит своеобразная деконструкция прошлого: сопоставимыми оказываются разновеликие в масштабе истории величины. За этим стоит позиция авторов, которые с беспощадной иронией относятся к претензиям идеологического календаря на вечное и главное в жизни человека.
Идеологические перемены в государственной системе и обновление круга интересов в обществе всегда сказывались на оформлении и тематике календарной продукции. Быстрое реагирование на запросы государства и гибкость в подаче материала для общества – характерные особенности печатного календаря, роднящие его с публицистическими и информационными изданиями. Тематическая и содержательная актуальность сочетаются в календаре с традиционностью формата, бытовой консервативностью, устойчивостью житейских стереотипов и эстетических стандартов. Неудивительно, что в календарях XIX века перепечатывались предсказания и приметы из календарей Петровской эпохи, в советских численниках воспроизводились домашние рецепты из дореволюционных изданий, а сегодняшние настенные календари украшены славянской вязью на манер старинных месяцесловов.
ДЕТСКИЕ И ШКОЛЬНЫЕ КАЛЕНДАРИ
Детские и школьные календари с указанием чисел и дней недели появились в обиходе российских детей и школьников только в последней трети XIX века. Значительная масса неграмотных детей жила по устному народному календарю, где сезонные приметы были привязаны к дням поминовения святых. Дети, владевшие грамотой, узнавали календарь и хронологию из общеупотребительных месяцесловов, издававшихся брошюрами (с постраничным делением по месяцам) и печатными листами большого формата (на целый год). Каждый лист представлял собой графический иконостас с указанием числа, месяца и изображением святого или мученика. Понятие о днях недели такие листы не давали и использовались в течение многих лет в качестве ежедневного духовного чтения или созерцания. Для большинства детей из малограмотных слоев русского общества именно месяцесловы были первыми печатными изданиями и попадали им в руки намного раньше, чем азбуки и книги для чтения