Крылатая машина наполнилась вибрацией и гулом. Сидеть на ребристом холодном полу сделалось особенно тошно. Но еще тошнее было думать, что может произойти с нами через пять минут, когда перегруженная дребезжащая старая развалюха попытается подняться с земляной площадки.
По-видимому, это был частный самолет, приобретенный хозяином на распродаже металлолома. Наверное, в лучшие свои дни он занимался перевозкой каких-то грузов. Не исключено, что и с нашими похитителями у него тоже был заключен контракт на перевозку некоего груза. Только вряд ли пилот заранее знал, что это будет за груз и что полет окажется ночным, совершаемым во славу революции.
Рев моторов достиг предела. Вибрация стала такой, что показалось — еще секунда, и самолет рассыплется на части. Однако он все-таки шевельнулся и с огромной натугой сдвинулся с места.
Кабина пилота была отделена от нашей камеры, которую язык не поворачивался назвать салоном, переборкой, и мы не могли знать, что там творится. Но думаю, что пилот не один раз произнес «Помоги нам, святая Дева Мария!», прежде чем начал разгон по летному полю, которое в прошлом вполне могло быть обыкновенным картофельным.
Однако разгон начался, и мы это почувствовали на себе, потому что со стороны стального пола последовали немилосердные толчки. Дух захватывало от этой ночной гонки и от мысли о том, что совсем рядом сидят несколько совершенно чокнутых людей с оружием и самодельной бомбой.
По всем законам логики мы должны были во что-нибудь врезаться или рухнуть при первой же попытке оторваться от земли. Это казалось настолько неизбежным, что я уже приготовилась достойно встретить свой конец и жалела только о том, что меня не увидит мужественный англичанин. Я бы уж показала ему, чего стоят русские.
Но, видимо, чокнутым везет гораздо больше, чем даже принято думать. Через некоторое время толчки совершенно прекратились, гул моторов сделался ровнее, и я пришла к выводу, что мы все-таки летим.
В круглых немытых иллюминаторах ровным счетом ничего не было видно. Зато изо всех щелей внутрь самолета начал проникать холодный ночной воздух. Ни о какой герметизации в нем не могло быть и речи. Но вряд ли на этой машине брали рекорды высоты.
Сделалось довольно холодно, и, когда рядом началась какая-то возня, я подумала, что соседи пытаются таким образом согреться. Но тут кто-то робко тронул меня за плечо, и я услышала жалобный голос Валентина Сергеевича: «Простите, Юлия, это вы?» Как он сумел найти меня в такой человеческой каше и в такой темноте — не представляю. Должно быть, ему стало совсем одиноко и жутко.
Я наклонилась поближе к нему, и мы едва не столкнулись лбами.
— Как вы, Валентин Сергеевич? — спросила я.
— Мне кажется, я схожу с ума! — жарким шепотом признался он. — Я не понимаю — что происходит? Куда нас всех везут?
— Нас взяли в заложники, — объяснила я. — Какая-то левацкая группа. Куда нас везут, я и сама не знаю, но, наверное, куда-нибудь подальше, где власти не сумеют нас обнаружить.
— Господи, зачем это им нужно? — испуганно спросил Валентин Сергеевич.
— Они хотят обменять нас на своих соратников, которые томятся в застенках. Наверное, какие-то шансы у них есть — среди прочей публики им удалось захватить помощника директора департамента внутренних дел…
— Тогда зачем они мучат нас с вами? — довольно эгоистически возмутился Валентин Сергеевич. — Оставили бы себе этого помощника, а нас отпустили…
— Внесите предложение, — посоветовала я. — Могу даже помочь составить текст по-испански.
— Вы шутите, а мне очень страшно, — с горькой обидой сказал Быков. — Между прочим, у меня на родине осталась дочь…
— По-моему, вы упоминали что-то и о жене?
— И жена тоже! — подхватил Валентин Сергеевич. — Не понимаю, какое право они имеют меня задерживать? Я здесь совершенно посторонний человек!
— Все заложники здесь совершенно посторонние, — напомнила я. — Да и дети с женами тоже наверняка есть у многих. В таких случаях анкетные данные в расчет не берутся.
Он выслушал меня с необыкновенной серьезностью и задал очень неожиданный вопрос:
— Вы говорите, они — левые? А как вы думаете, если им объяснить, что мы из России, может быть, они нас отпустят?
Меня почти умилила такая наивность. Все-таки мужчина всегда остается немного ребенком.
— Боюсь, что сегодня в мире у России несколько иная репутация, чем даже лет десять назад, — так же серьезно ответила я. — Вы теперь — строитель капитализма, не забывайте! Поэтому лучше храните тайну своего происхождения про себя, а то как бы вас не посчитали предателем революционных идеалов!
Валентин Сергеевич несколько минут размышлял над моим предостережением, а потом с надеждой осведомился:
— Может быть, мне стоит тогда прикинуться глухонемым, как вы думаете?
— Трудно сказать, — задумчиво произнесла я. — А вдруг у этих людей какая-то особенная ненависть к глухонемым?
Валентин Сергеевич ошарашенно замолчал — чувство юмора у него отсутствовало абсолютно. Но постепенно он взял себя в руки и принялся опять перебирать варианты спасения.
— Послушайте, Юлия! — вдруг обрадованно сказал он. — Так вы знаете испанский? Давайте тогда держаться вместе! А вы попробуете объяснить этим людям, что мы не представляем для них никакой опасности…
— Я совсем не против того, чтобы держаться вместе, — великодушно объявила я. — Но, пожалуй, лучше этим людям ничего не объяснять. О том, что мы не представляем для них опасности, они и сами, по-моему, догадываются…
— Да? — неуверенно произнес Валентин Сергеевич. — Но что же нам делать? Как выпутаться из этой заварушки?
— Рецепт один, Валентин Сергеевич, — сочувственно сказала я, — ждать, пока нас освободят или по крайней мере представится реальная возможность бежать…
— А вы думаете, она представится? — моментально вскинулся Быков.
— Не знаю, — пожала я плечами. — Думаю, вряд ли. Поэтому будем просто ждать.
Валентин Сергеевич трагически засопел, а потом мрачно изрек:
— Но у меня сорвется контракт! Кто знает, сколько нас будут держать в плену…
— Может, оно и к лучшему, Валентин Сергеевич? — спросила я. — Кажется, эта страна не слишком к вам приветлива.
— Что вы, — с искренним чувством произнес Быков, — это невозможно! Я обязательно должен получить здесь работу. Вы не представляете, как я устал жить в нищете. А знаете, как это действует на женщин? Из-за денег у меня и семья, можно сказать, развалилась.
Когда мужчине худо, он сразу вспоминает о семье, даже если она к тому времени развалилась. Я поняла, что следующая волна интереса к моей персоне возникнет у Валентина Сергеевича не раньше, чем он опять попадет в относительно сносные условия. Меня это вполне устраивало — сейчас было достаточно того, что мы рядом. Чем дольше мы будем рядом, тем естественнее будет эта близость для окружающих. Возможно, это даже как-то поможет выйти на быковских работодателей. Мне почему-то казалось, что теперь эта возможность гораздо реальнее, чем встреча с моим фальшивым братом.
Впрочем, прежде чем строить планы, не худо было бы где-нибудь приземлиться. Самолет, казалось, еле тащится, надрываясь от тяжести чрезмерного груза. Вряд ли он летел особенно высоко, но, чтобы разбиться, с лихвой хватит и десяти метров.
Валентин Сергеевич потерянно умолк и только горестно вздыхал у меня над ухом. Надсадно ревели моторы, дребезжало железо, и ребристая поверхность, на которой мы сидели, безжалостно впивалась в зад. Любители экстремального туризма дорого бы заплатили за такое волнующее путешествие, но мне хотелось, чтобы оно поскорее кончилось. Думаю, если бы мне предложили вдруг сойти, я бы согласилась немедленно. И даже про парашют не вспомнила бы.
Так мы ползли примерно два часа. А потом вдруг неподвижные фигуры парней с автоматами, сидевших вдоль борта, зашевелились — они начали выглядывать в иллюминаторы, и я услышала возбужденное восклицание: «Костры! Видишь, костры!»
Час от часу не легче! Оказывается, нам предстояло поучаствовать еще в одном цирковом трюке. Взлетать ночью на этой колымаге было, конечно, занятием не для слабаков, но сесть, ориентируясь на какие-то подозрительные костры, мог только настоящий ас. Нашему летчику надо бы поставить на родине прижизненный бюст, если, конечно, он выживет, а вместе с ним и мы, после сегодняшней ночки.
Однако костры в ночи палили не местные скауты. Это стало ясно сразу, как только самолет заложил вираж. Пассажиры нашего летающего гроба буквально посыпались друг на друга. Раздались проклятия и глухие стоны. Самолет сделал разворот и, кажется, пошел на посадку.
Когда со зловещим грохотом он выпустил шасси, все напряженно примолкли. Про такую минуту говорят «ангел пролетел». Мы все чувствовали себя в этот миг немного ангелами. Кстати, я неожиданно ощутила, что холод в салоне постепенно меняется на нечто совершенно противоположное — внутрь проникал влажный душный воздух, от которого на коже мгновенно выступил липкий пот. Видимо, мы переместились с высокогорья в дебри тропического леса.
Самолет довольно лихо шарахнулся колесами о землю, едва не вытряхнув из нас души, и побежал по твердой поверхности, опасно вздрагивая на кочках. Бежал он довольно долго, но наконец все-таки остановился, целый и невредимый. Никто не произнес ни слова. Все пребывали, так сказать, в немом изумлении.
Первыми зашевелились террористы. Рявкнув для проформы: «Сидеть!» — они отвалили скорбно заскрипевший люк и выбросили наружу трап. Три человека ссыпались по нему в душную темноту, и до нас донеслись их голоса, удаляющиеся к носу самолета.
— Как вы думаете, где мы теперь? — испуганным голосом спросил меня Быков.
— Думаю, где-нибудь в лесу, — ответила я. — Тут шла речь о кострах. Партизаны всегда скрываются в лесу и жгут костры.
— Вы опять шутите, — печально констатировал Валентин Сергеевич. — По-моему, вы просто не понимаете всей серьезности нашего положения!
Я не стала ни в чем его разубеждать, потому что снаружи последовал грубый приказ всем выходить.