Терпеливо, бережно помогал Рубанов отстающим.
— Нельзя же сразу вешать нос! Держи голову выше! — тоном приказа обращался он к своему ученику после неудачного полета.
В самостоятельный полет я вылетел первым из учлетов нашего выпуска. Не скрою: было немного страшновато, и в то же время радость и гордость распирали меня.
— Учтите: на первом сиденье — мешок с песком, — напомнил Рубанов и тут же добавил: — Вас будут контролировать с земли, но вы об этом не думайте, держите положенную скорость, развороты делайте координированно, особенно внимательно заходите на посадку. Если промажете, уходите на второй круг. Действуйте спокойно.
…Полет по кругу я произвел правильно, но на посадке растерялся. Промазав, я старался прижать самолет к земле и еще больше усугубил ошибку, так как скорость увеличилась. Вижу: мне дают отмашку красным флажком, — значит, надо уходить на второй круг. Я подчиняюсь сигналу, но, растерянный, забываю перевести самолет в угол набора. Опомнился только тогда, когда почувствовал, что мой самолет вздрагивает: по фюзеляжу и плоскостям колотили головки подсолнухов. Значит, я уже за границей аэродрома. Поспешно беру ручку на себя и, набирая высоту, ухожу на второй круг. На этот раз я посадил самолет точно у «Т» на три точки, как положено. К кабине подбежал инструктор.
— Сидите, Сорокин! — крикнул он. — Сделайте еще один полет по кругу.
У меня отлегло от сердца.
Второй полет прошел удачно. После моего доклада Федор Семенович протянул мне руку и сказал, довольно улыбаясь:
— Задание выполнили. Поздравляю вас с первым самостоятельным вылетом и желаю дальнейших успехов.
…Вскоре, получив отпуск, мы выехали в лагеря. Поселились в маленьких, тесных и неудобных палатках, питались довольно скудно. Но мы были молоды, здоровы, крепко дружили, а главное, у нас была цель — стать летчиками. Лишь отвратительная погода огорчала: хмурые тяжелые облака круглые сутки висели над нашим лагерем, густая сетка мелкого назойливого дождя укутывала дали. В такие деньки приходилось только мечтать о полетах.
Мы часами сидели в палатках продрогшие, «отсыревшие», приунывшие. Но молодость брала свое: хором пели любимые песни, кто-нибудь рассказывал забавные истории, а вечерами ходили в городской клуб на танцы.
Сколько радости было, когда ветер наконец разогнал тучи и над нами широко раскинулось ясное синее небо. Возобновились полеты по кругу, в зону. И с каждым новым полетом мы все увереннее чувствовали себя в воздухе.
Незабываем день, когда мы окончили аэроклуб. За время занятий мы крепко подружились и с инструктором, и друг с другом. Жаль было расставаться: аэроклуб стал для нас второй семьей, вторым домом.
И когда Рубанов предложил мне остаться работать в клубе инструктором-общественником, я с восторгом согласился.
Еще бы — совсем недавно я сам впервые пришел в аэроклуб, а теперь буду учить других. То, что мне удалось усвоить за время напряженной учебы, должен передавать новичкам. Конечно, чувствовал я себя, как говорят, на седьмом небе. Как же не ликовать! Год назад профессия летчика казалась мне недоступной, и вот другие станут учиться у меня и наверняка переживать то же самое, что переживал и я, глядя с благодарностью на своего инструктора Федора Семеновича Рубанова.
Ежедневно я посещал аэроклуб и готовился приступить к своим обязанностям инструктора-общественника. На заводе мои дела шли успешно — я стал кузнецом высшего тогда четвертого разряда. Большое физическое напряжение в часы работы на заводе пошло на пользу: во время полета я чувствовал себя свободно, уверенно. Теперь я понимал, что не ошибся в выборе профессии. Авиационная практика подтвердила, что летчику необходимо обладать большой физической силой и выносливостью.
Итак, будущее у меня замечательное — работа на заводе и в аэроклубе. Чего ж еще желать?
И все-таки я мечтал попасть в авиационное училище, стать военным летчиком.
Моим мечтам суждено было осуществиться, но несколько иначе, чем я предполагал.
В один из майских дней я пораньше пришел в аэроклуб, чтобы познакомиться с учлетами моей группы. Навстречу мне спешил Федор Семенович:
— Слыхал, Захар, новость, — сказал он, — прибыла комиссия для отбора желающих поступить в военно-морское авиационное училище.
— Почему в морское? — удивленно спросил я.
— Это спецнабор Центрального Комитета комсомола.
Летать над морем? Так ли это интересно? Впрочем, все равно я буду военным летчиком.
…Всем окончившим аэроклуб члены комиссии предложили пройти испытания. Зачет по теории я сдал успешно. Оставалась летная практика. Полеты в зону и по кругу принимал председатель комиссии, военный летчик. Он дал задание: полет в зону — мелкие и глубокие виражи, петля, штопор, спираль, расчет, посадка и расчет на посадку с неработающим мотором.
Волновался я сильно. Но держал себя в руках. Очень хотелось выдержать испытание на «отлично». Полеты провел успешно, заслужив похвалу комиссии.
Вечером в аэроклубе зачитали список кандидатов в училище. В списке была и моя фамилия.
Не в силах сдержать радость, бегом помчался домой. Захлебываясь, перескакивая с одного на другое, рассказываю обо всем матери и отцу. Отец даже крякнул от неожиданности, а мать молча отвернулась, чтобы незаметно вытереть слезу.
— Выходит, в армию идешь, Захар? — спросил отец, пряча глаза под мохнатыми бровями.
— Да, в армию, — весело ответил я. — Буду истребителем!
— Что же ты будешь истреблять? — вмешалась в разговор мать.
— Вражеские самолеты, если будет война.
— Дело нелегкое, — покачал головой отец, — но если берут — иди. Только смотри: не справишься со своими истребительскими делами и вернешься домой — выпорю. Помни об этом. — А глаза отца уже не прячутся, смотрят на меня ласково и ободряюще.
А через несколько дней мы, группа бывших учлетов Тихорецкого аэроклуба, были в Ейске.
Мы знали, что впереди нас ждет немало испытаний. Предстояло пройти в училище мандатную и медицинскую комиссии. А эти комиссии браковали кое-кого из кандидатов в училище. Сейчас каждый из нас беспокоился, хотя и не показывал виду.
Тревога была ненапрасной: некоторым пришлось возвращаться домой. У меня же все обошлось благополучно — я стал курсантом летной группы истребителей.
Вновь начались занятия. Мы изучали материальную часть истребителя И-16, теорию полета, аэродинамику, теорию воздушных стрельб, а после окончания теоретической подготовки совершали полеты на учебно-боевом самолете. Весь курс был рассчитан на два года. И хотя порою приходилось нелегко, никто не роптал на трудности — слишком велико было желание стать хорошим летчиком. Мы знали, что очень нужны Родине: газеты приносили на своих страницах запах гари испанских городов, и руки наши сжимались в кулак — символ интернационального приветствия.
Часто я думал об отце. Словно чувствовал, что большое горе свалится на меня. И действительно, вскоре я получил из дому известие о смерти отца. Он простудился и умер от воспаления легких. Так я с ним и не попрощался…
В октябре 1939 года командиры из авиационных частей принимали у нас теорию и летную практику. Два года не прошли даром — мы все успешно выдержали испытания. 5 ноября в городском Доме Красной Армии начальник училища полковник Андреев огласил приказ наркома обороны. Нам, выпускникам, присваивалось звание «лейтенант».
В своем напутственном слове полковник Андреев сказал:
— Теперь вы летчики, но это не значит, что вам уже не нужно учиться. Вы все еще молоды, опыт у вас совсем небольшой. Поэтому в строевых частях вы должны будете продолжать свою учебу. Только тогда вы станете настоящими искусными истребителями.
Вместе с моими товарищами Николаем Савва, Иваном Берешвили, Александром Гелошвили и другими я получил назначение на службу в военно-воздушные силы Черноморского флота.
Над крымской землей
Приехали мы в Севастополь утром. Небо над городом как опрокинутая синяя чаша. А море… Разве найдешь слова, чтобы описать всю его прелесть?.. То оно темно-синее, почти черное и очень грозное, седые его волны упорно рвутся на берег. То на голубовато-зеленой морской глади заискрится золотистая солнечная дорожка. Она тянется от берега и сливается с горизонтом.
Я слышал много рассказов о красотах природы Крыма, но то, что увидел собственными глазами, превзошло все мои ожидания. И в этом чудесном небе, над этим морем, будто вобравшим в себя всю синь неба, буду летать я, летчик-истребитель! До чего хороша жизнь!
Меня направили в истребительный полк.
Люди там оказались замечательные. Мне понравились и мои новые начальники.
Командир полка майор Наум Захарович Павлов — крупный, широкоплечий, на первый взгляд тяжеловесный, а на самом деле живой и подвижной — настоящий летчик-истребитель. Летал он классически и не жалел ни сил, ни времени, чтобы передать свое мастерство подчиненным. Без него не обходился ни один полет, ни одни сборы. Он успевал посещать и семьи летчиков, интересуясь, как они живут, не надо ли им чем-нибудь помочь.
Наш командир эскадрильи Николай Васильевич Васильев был очень строг, требователен. Но все летчики любили его. Когда он, гладко выбритый, в отлично выутюженной форме, четким шагом шел по аэродрому, мы невольно подтягивались. Летал Васильев уверенно, четко, красиво. И от нас требовал того же. Медлительности не переносил. Крепко доставалось нам от него и на контрольных полетах.
— Вялая «бочка», вялая «петля», — выговаривал он, — не ленитесь ручку на себя потянуть.
Заслужить скупую похвалу Васильева — большая честь для каждого из нас. Чтобы добиться ее, мы усиленно занимались спортом: работали на снарядах, плавали, бегали, толкали ядро… И сами замечали, что становимся сильными, ловкими, гибкими, что исчезает вялость движений.
В 1940 году к нам в полк приехали участники войны в Испании летчики-орденоносцы Шубиков и Ларионов. Они охотно передавали нам опыт, полученный в воздушных сражениях. А рассказать им было о чем. Капитан Шубиков, например, имел на своем счету семь сбитых самолетов. На наши расспросы он смущенно отвечал: