— Все теперь умерли, — сказал Володя. — Умерли или убиты. Или умирают… Давай-ка, пока сестра твоя не пришла, по семьдесят грамм, ты налей две рюмки, я пригублю, закусим крыжовенным, тем, что Николашка любил. Это хоть помнишь? Ну, то-то…
2
Катя позвонила в понедельник, на следующий день после того, как в Грозном взорвали трибуну, за день до того, как мать сообщила, что похороны Шихмана в четверг и она на похороны не пойдет. Катю, конечно же, я узнал. И в отжившем сердце. И все такое. Но спросил — какая такая Катя? Когда я окончательно уволился с дезстанции — вернулся туда после армии, а куда мог еще вернуться? там хотя бы меня ждали Гольц и его крысы, — Катя вышла замуж за научного сотрудника с претензиями, будущего миллионера, политика, вершителя судеб, и взяла его фамилию.
Катин муж учредил кооператив, собрал программистов. Программисты писали программы перестройки и ускорения. Катин муж попросил запустить Акеллу в подвал, в котором буйствовали крысы и где сидели программисты, был доволен результатом, открыл потом магазин, я вместе с предприимчивым приятелем поехал в маленький литовский городок, где шили джинсы, мы загрузили «Москвич»-«каблучок» под завязку, на обратном пути, уже в Смоленской области, ранним-ранним утром вылетели с трассы, бывший за рулем приятель погиб на месте, пришедшие к месту аварии пытались снять с его пальца перстень, поддельный, с фальшивым камнем, и тогда перстень забрали вместе с пальцем, а меня, вылетевшего через лобовое стекло, нашли в кювете гаишники, уже, кажется, днем. Люди вообще способны на все. Нет ничего такого, что бы было им не по плечу. Нет такого свинства. Джинсы, конечно, забрали тоже.
Катин муж позже говорил, что мы бы все равно прогорели — слишком высокое качество, высокая себестоимость, покупать надо там, где труд ничего не стоит, он бы взял джинсы в свой магазин, но только на реализацию. Говорил, что готов еще подождать — он давал деньги на покупку джинсов, аренду «каблучка», прочие расходы. Бубнил и бубнил. Откуда он знал про качество и себестоимость, если все джинсы из «каблучка» пропали? Катя, когда они развелись, рассказала, что он просил бандитов съездить и забрать джинсы. Те, которые отпилившие палец с перстнем еще не успели продать. Бандиты поехали, кого-то убили, стянули с убитого джинсы, у кого-то нашли еще две пары…
…Примерно за полгода до поездки за джинсами первый раз ушла жена. Говорила — мне противопоказан любой бизнес, только работа по найму, я медленно, с ошибками считаю в уме, пока соображу, сколько будет семнадцать с половиной процентов от тысячи двухсот шестидесяти трех, сделку закроет другой. Моих возражений, что расчет таких процентов от таких сумм в нашем бизнесе невозможен, мы делим все пополам, на три части, на пять, остальное от лукавого, не слушала. Окончательно мы расстались после того, как в Варшаве она подцепила датчанина, привезшего на конкурс дочь-пианистку, игравшую с Ильей, нашим первым сыном, дуэт, музыка Илюшиного сочинения, сорвали овацию на заключительном концерте лауреатов.
Датчанин собирался развестись, у них все складывалось серьезно, они переписывались, созванивались, пересекались на каких-то других конкурсах, но потом из февральской морози явился Потехин, очаровал мою жену молитвенным ковриком, тем, что с трудом вспоминал русский язык — зато, вспомнив, крыл всех и вся налево-направо, а потом она сказала, что беременна, что отец — Потехин, я не поверил.
Женщины не любят, когда им не верят. Доверие — вот что для них главное. Петька мой младший сын. У него мои глаза. Моя бывшая жена говорит — и мой характер. Да, Петька такой же нерешительный, но характер не наследуется, когда он начинал формироваться, я Петьку видел только несколько раз, но моя бывшая жена говорила — чтобы перенять все дерьмо, которым я наполнен по макушку, достаточно мгновения, одного мига, я как чумной, мог заглянуть в комнату — и сидящие в ней были бы инфицированы. Она была готова терпеть Акеллу, примириться с моей экземой, аллергическим кашлем, но не принимала целого, отношения к жизни, а у меня не было никакого отношения и до сих пор нет.
Первый раз она ушла зимним вечером, забрав едва начавшего ходить Илью, уехала с ним в Ташкент, к умирающей бабушке. Уходила еще несколько раз, и ко мне в больничку в Смоленской области приехала Катя, которая всегда всем помогала и все всегда этим пользовались. Катя спала на раскладушке рядом с моей койкой. Главврач больнички оказался учеником ее деда, услышал Катину фамилию, спросил — а не дочка ли? — внучка! — и Катя достала пачку долларов. Это были доллары ее мужа. Он был занудой, на все имел собственное мнение, Катю изводил, она приезжала жаловаться моей жене, они вместе учились, потом Катин муж начал подниматься. Акции, советы директоров, работа в правительстве, советник то ли премьера, то ли самого президента, скупал заводы, корабли, пароходы, газеты, журналы и телестудии, потом что-то пошло не так и он уехал в Англию, был или убит, или убил себя сам, а у Кати остались счет в надежном банке, квартира, загородный дом, дом в Челси, что-то еще в Шотландии, дочка-красавица, юная, подающая надежды балерина…
…Катя позвонила, и я подумал — что останется после меня? Двое сыновей, один из которых меня презирает, другой будто бы вовсе не мой, трехкомнатная, не маленькая, высокие потолки, квартира и, конечно, Акелла, Тарзан. Но кто будет с ними работать? Это требует тонкости, терпения. А сейчас тонкость найти просто невозможно и все очень нетерпеливы и грубы.
Нетерпение проявила и Катя, сказала:
— Хватит Ваньку валять!
— Это все из-за фамилии твоего мужа. Не могу ее слышать. Прости.
— Скоро три года как его нет…
— Он и ему подобные забрали надежду. И тебя.
— Ты говорил, что разводиться не можешь. Я не хотела… И о какой надежде ты говоришь? У тебя она когда-нибудь была?
— Была. Та, на которой все держится. Надежда на лучшее. Твой муж отнял ее.
— Интересно — каким образом?
— Расставил на всех должностях гадов всяких. Тех, кто сейчас нами правит. Нынешнего президента назначил…
— Какая дичь!
— Назначил! Хотел и дальше за ниточки дергать, а ему — по рукам, по рукам! И тогда он — в Англию…
…Катя вздохнула. Иногда меня заносит. Иногда, признаюсь — ко мне приходят странные мысли. И ощущения у меня бывают своеобразными. Но старые друзья на то и старые друзья, чтобы вникать в суть. А суть того, что я хотел сказать, проста, привычна, банальна: все становится хуже, все идет к печальному финалу, мы все умрем, но не в одночасье, без мучений и тоски, а хорошенько помучившись и пострадав. Катя суть понимала.
— Как скажешь, — сказала она. — Как там Акелла? Или у тебя Тарзан на дежурстве? Есть работа.
— Акелла в порядке. Нет помощника. Я не могу и фургон вести, и клетку таскать. Оборудование. Сложное, тяжелое и дорогое. Я в долгах из-за него…
— Хорошо заплатят!
— …Улавливатели высокочастотных колебаний. Антенны. Датчики. Старый Тарзан умер, сейчас я натаскиваю молодого. Он еще не готов. Кто заказчик?
— Соседка. Дом через два от меня. Запиши телефон. Нона Ахметовна. Звонить в любое время.
— Найду помощника — позвоню.
— Я сказала — ты позвонишь сегодня. У нее трагедия, муж погиб. Хочет все продать, а первый же покупатель увидел крысиный помет.
— Мышиный скорее всего. Крысы аккуратисты, гадят в потайных местах, и мышей они убивают… Ладно, разберемся. Зайти к тебе можно будет?
— Куда?
— Через два дома от заказчика. Чайком угостишь.
— Мы с дочкой в Греции. От Санторини на восток налево, уютный островок…
…Это был всего лишь второй заказ, пришедший через Катю. Первый поступил весной восемьдесят восьмого. Катя пригласила поужинать в кооперативный ресторан в Кропоткинском переулке. Сказала, что ужинает с Трубецкими. Трубецким до семнадцатого года принадлежал весь доходный дом, на первом этаже которого Федоров открыл ресторан. Те их потомки, которых не расстреляли, которым не повезло уехать, помнили, что им когда-то принадлежало.
Катин тогда еще живой и бойкий муж помог с расселением коммунальных квартир на первом этаже, прежнее место которых занял ресторан, кому надо позвонил, что требовалось сделал, и теперь у Кати было преимущество в записи: когда она хочет записаться, а мест нет, мэнеджер — она так и сказала: «мэ-не-джер» — вычеркивает какого-нибудь мидака или референта капээсэс, им все равно недолго осталось. Недолго осталось до чего? Муж говорит, что скоро партии капец, впрочем, это неважно, в семь, не опаздывай, но я опоздал — уже выйдя из дома, вспомнил, что надел тот самый свитер, в котором вылетал через лобовое стекло, с пятнами крови, — и пришел в ресторан — мэнеджер был крайне предупредителен, когда узнал, кто меня ждет, — к тому времени, когда миниатюрная, с глазами чуть навыкате, впалыми щеками, большим ртом, нервная Катя, сидевшая напротив двух больших, гладких, спокойных и ухоженных женщин, уже сделала заказ.
Трубецким я поцеловал ручки, у одной кожа пахла огурцом, у другой смородиной; оказалось — обе они были Трубецкими по мужьям, родители одной были из медработников среднего звена, мы с ней поговорили о тяжелой фельдшерской доле, у другой — из чекистов первого помета, прадедушку грохнули еще в начале двадцатых, за контакты с ушедшими в подполье эсерами. Но обе несли себя по жизни с аристократическим достоинством. Казались большими Гедеминовичами, чем сами Трубецкие. Так сказала Катя. За это умение, думаю, их и взяли — улучшить кровь.
Кожа у Кати пахла табаком. Она спросила — не хочу ли я борща? — и сказала, что заказала мне бараньи котлеты. Катя курила одну за другой, вставляла «житан» в янтарный мундштук, канал в нем был черен. Мелкими глотками пила вино. Катя начала коротко стричься. У сидевших напротив были длинные волосы, у одной убранные в толстый пучок, у другой в накрученную вокруг головы косу. И той и другой понравилось, как я выполнил заказ. Я пытался объяснить, что работал, собственно, не я, что тут заслуга Акеллы и только его, но для Трубецких Акелла и я составляли одно целое, в котором главную роль они отводили мне.