— Возвращаюсь в Париж. К мужу.
— Прекрасно! Это прекрасно! Париж в противоположном направлении. Разве нет? Впрочем, надо спросить у этих болванов. Я еще здесь не освоился…
— Освоишься, Ганси! У тебя все впереди.
— Ты так считаешь? Приятно слышать…
Он вздохнул, снял фуражку, вытер внутренний кожаный обод платком. Платок источал запах лаванды.
— Не находишь — сегодня жарковато? Вы из-за жары сбились с пути? Да? Ну, и кто у нас муж? Прости, что спрашиваю, но в документах ни о каком муже не говорится. Впрочем, я, кажется, знаю. Поверь мне — хорошо, что он француз. Хорошо для тебя.
— Да, сегодня очень жарко, — сказала я.
— Значит, все-таки в Париж? Ну, мы там увидимся. Обязательно увидимся. Приготовишь драники и позовешь меня вспомнить детство.
— Обязательно, Ганси. У тебя такая красивая форма. Записать тебе адрес?
— Спасибо, он у меня уже есть. И улыбнись, дура, улыбнись! Я должен отдать приказ, и тебя вместе с дочерью заберут. А я тебя отпускаю. Понимаешь? Ну!
Я улыбнулась.
По телефону я попыталась связаться с Пьером, но дома никто не отвечал, а в лаборатории ответили по-немецки. Пьер так надежно спрятал документацию, что сам не мог ее найти. Господин Марсель Блох, когда они оба оказались в Бухенвальде, убеждал его не упорствовать, отдать все нацистам, говорил, что никакие лампочки нацистов не спасут, и не верил, что Пьер забыл, где находится тайник. Пьер умер от истощения уже после того, как Бухенвальд освободили американцы, 19 апреля, в день рождения Розы. Изобретение моего деда, воплощенное Пьером, не попало ни к немцам, ни к господину Марселю Блоху, который, поменяв фамилию на Дассо, после войны нашел для своих реактивных истребителей другие лампочки, от других изобретателей.
У нас не оказалось будущего.
4
За рулем сидел Потехин, из-за этого нас остановили, подозрительно аккуратное вождение, где надо сорок — сорок, где шестьдесят — шестьдесят, всех пропускал, сразу чувствовалось — едет чужой, ведь свой, когда его обгоняют, никогда не будет включать поворотник, мол, я тебя пропускаю. Остановили и проверили права, документы на фургон, документы фирмы. Мы стояли в маленьком кармашке, вдоль узкого шоссе шли глухие заборы. Зона дач и особняков. Слуги народа. Новая аристократия.
— Командир, может хватит? — спросил Потехин мента, который, закинув за спину короткоствольный автомат, протягивал руку за потехинским паспортом. — Что вы прицепились?
— Ты радио включи, — сказал мент. — И не залупайся. А то проверю комплектацию аптечки и срок годности валидола. Что значит “Norats”?
— Нет крыс, только в одно слово. По-английски…
— Не умничай!
Нас отпустили после осмотра фургона. Акелла кружил по клетке. Он попискивал и шипел. Вставал на задние лапки. Тарзан спокойно спал. Свернувшись в клубок, подвернув голову. Сквозь редкую его серую шерстку просвечивала нежная розовая кожа. Он мерно дышал.
— Ну у вас и работа! — сказал мент. — Езжайте!
Когда Потехин включил радио — прежде я просил этого не делать, после выпитого пшеничного с виноградным голову стягивало широким обручем, — выяснилось, что не только потехинская церемонность была причиной проверки: еще рано утром возле большого рынка взорвался припаркованный фургон, есть жертвы и разрушения.
— Вот прикинь — бабушка собралась по утрянке на рынок, купила там зеленюхи, картошечки, помидорчиков, сметанку, катит сумку на колесиках, думает, как накормит внучку, руки пахнут укропом и кинзой, вспоминает, что надо зайти в «Пятерочку», яйца там, мясо…
— Почему она мясо на рынке не купила?
— Ну, там дорого!
— Картошку, значит, она на рынке покупает. И сметану. Странная бабушка…
— Хорошо, мясо тоже купила…
— Тогда уж и яйца…
— Но это совсем невыгодно! На рынке…
— Зато из рыночных глазунью жаришь, она такая получается вкусная! Ее внучка любит рыночные яйца. Это точно!
— Хорошо. Она все купила на рынке. Хлеб тоже, у фермеров, по сто пятьдесят рублей за батон…
— А вот это очень дорого!
— Она просто любит внучку. Внучка у нее безалаберная, собирается бросить институт, завела ухажера, старпера, который ездит то на Гоа, то во Вьетнам, мускулистый такой, не пьет, не курит, вегетарианец…
— Говорит все время о серьезном. Цель в жизни. Карма. Эти, как их, чакры…
— Да, такой седоватый, и бабушке он не нравится. Ей нравится другой, надежный, у которого фирма по установке и ремонту систем видеонаблюдения, который выдвигался на выборах, не прошел, но на следующих пройдет обязательно, он бабушке подарил шаль и мобильный телефон, и вот она слышит звонок по мобильному, это ей звонит внучка, она отвечает, и внучка говорит, что у нее для бабушки сюрприз. Какой, какой? — бабушка предвкушает что-то хорошее, радостное или, наоборот, — думает, что внучка ее забеременела…
— И гадает — от вегетарианца или от кандидата в депутаты?
— А внучка забеременела от парня, с которым познакомилась в клубе, о котором бабушка не знает, но бабушка так и останется в неведении, потому что ее разрывает на кусочки! Бум!
Потехин пропустил очередной «Мерседес». «Мерседес», мигнув аварийными огнями, умчался вперед.
— Ну, наконец-то! Вежливый попался.
— Это очень неприятно!
— Что неприятно? Бум?
— Неприятно, если отрывает что-нибудь, и ты остаешься жив… Протезы плохие, коляски неудобные.
— Бабушку — на кусочки!
— Ладно, — согласился я. — Значит, так суждено. И даже хорошо, что она уже не узнает — какой сюрприз. Но скажу тебе честно — мне не нравятся такие бомбы, бомбы на кого бог пошлет…
— Да-да, помню-помню — террор должен быть адресным и персональным, а иначе это не террор, а убийство невинных, ты как-то деда цитировал…
— Не деда, а его старшего товарища.
— Ну да, ну да, товарища, не деда. Товарища, небось, потом тоже адресно расстреляли?
— Нет, умер сам, от тифа, в двадцатом году…
— Повезло, значит… Да! Ты рассказывал, ты мне все рассказывал… Ты еще в батальоне начал…
— Там я почти ничего не знал. Бабушка, когда я дембельнулся, многое рассказала. Перед смертью. Чувствовала…
— Рассказала красивую сказку. У нас семейные предания, как сказки. Только фей в голубом не хватает…
…Мы остановились перед широкими воротами, три камеры — на самих воротах, слева от них и справа — нацелились на нас, Потехин опустил стекло, помахал левой камере, я — правой, открыл дверцу, встал на подножку, улыбнулся той, что на воротах. Пришлось подойти к воротам, нажать кнопку на коммуникаторе справа от ворот.
— Да?! — голос ответившего был далеким, неясно было — кто отвечает: мужчина, женщина.
— Это дератизатор, — сказал я. — Специалист по борьбе с грызунами. С крысами. С мышами. С крысами — в первую очередь. У нас договоренность с Ноной Ахметовной, но мы опоздали. Пробки. — Вас что — несколько человек?
Мне показалось, что ответивший был мужчиной. Охранник. Вахтер. — Двое. Я и мой помощник.
— А что в фургоне?
Да! Точно! Дотошный вахтер.
— Оборудование. Приборы. И крысы-каннибалы.
— Что?
— Специально выращенные крысы, которые убивают себе подобных.
— Какой ужас! Убивают?
Или — женщина? Вахтерша? Дежурная?
— Да, убивают, а иногда и сжирают. Это дорогие животные, чтобы их вырастить, надо много терпения и времени. Откройте ворота, пожалуйста! Или мы уедем.
— Сколько их у вас?
— Кого?
— Крыс! Сколько у вас этих крыс? Крыс-каннибалов?
— Их у меня несколько.
— И все в вашем фургоне?
— Нет, там только две.
— Две? А как их зовут? У них есть имена?
— Есть. Их зовут Акелла и Тарзан.
— Надо же! Красивые имена. Нона не предупреждала, что приедут Акелла и Тарзан.
Да, женщина. И не вахтерша. Подруга? Мать? Дочь? Голос хриплый, много выкурено, немало выпито.
— Послушайте, э-э-э…
— Виктория. Меня зовут Виктория. Я старшая сестра Ноны.
— Виктория Ахметовна?
— Да, Ахметовна.
— Виктория Ахметовна, у нас договоренность…
— Да вы уже говорили, говорили…
— Вы можете позвонить Ноне Ахметовне, она подтвердит…
— Она меня пошлет, скажет — ты ничего не помнишь, глаза залила, кричать будет… А вас как зовут?
— Андрей.
— По отчеству?
— Андрей Михайлович.
— А вашего помощника?
— Коля. Николай. Отчества не помню. Может — Иванович. Нет, не Иванович… Виктория Ахметовна, мы договаривались… — Ну хорошо, хорошо! Заезжайте, за домиком охраны поверните направо, по основной аллее не езжайте, там огорожено, и подъезжайте не к главному входу, а с заднего фасада, я встречу…
Ворота начали открываться.
— Что так долго? — спросил Потехин. — Что молчишь? Что-то случилось? Направо? А почему прямо нельзя? Да поворачиваю, поворачиваю, что ты кричишь? К заднему входу? Через главный нас пустить западло, да? Здесь? Да торможу, торможу… Ух ты, какие ноги! И сиськи! Да она дрыхла, что ли?
Из стеклянных дверей вышла длинноногая женщина в коротком халатике, из которого наружу рвались большие, чуть обвисшие груди, на плечах у женщины было одеяло, конец которого волочился по полу, собирая сухие листья, наметенные к дверям дома позднелетними ветрами. Садовника, видимо, уволили. Или кого-то там еще, кому положено сметать опавшие листья. И, видимо, давно.
Мы с Потехиным вылезли из фургона, женщина критически нас осмотрела, удовлетворенно кивнула — мы оба были в комбинезонах с логотипом моей фирмы, крыса в перечеркнутом круге, «Norats!», именно так, в одно слово, на груди, на карманчике, маленький круг, на спине большой, — и сказала:
— Не сердитесь. Мы тут на нервах. Я позвонила Ноне. Нона просила оказать вам содействие. Дать вам все, что потребуется, — она запахнула полы халатика. — Кто у вас главный?
— Здравствуйте! — Потехин широко улыбнулся. — Какая прекрасная погода! Какой у вас здесь воздух! Благодать!
Потехин помог выгрузить ящики с антенными измерительными комплектами, собрать их, подключить. Запустив анализатор сверхвысоких частот, я надел наушники, взял носимую антенну, повесил на грудь переносной компактный улавливатель. Потехин стоял рядом с Викторией. Виктория ловила длинными пальцами левой ноги задник красной туфли на высоком каблуке. Пока мы готовили оборудование к работе, она успела переодеться, вместо халатика на ней было тесное темно-сиреневое платье с большим вырезом, глаза были подведены смелыми резкими мазками, один глаз казался больше другого, губы были накрашены темно-красной помадой, ноздри длинного носа подрагивали, она что-то сказала.