.
Ошеломляющее поражение на Калке, нанесенное невесть откуда пришедшим неведомым народом, породило в сознании древнерусского человека представление о приближающемся Конце света. Еще не разнеслась по всей Руси весть о печальном событии, как началась страшная засуха, «мнози борове и болота загорахуся». Из-за дыма не видно было даже на близком расстоянии, и птицам невозможно было лететь, они «падаху на земли и умираху»[45]. Засуха и последовавший за ней голод еще больше утвердили русского человека в его суеверных представлениях. Все чаще на страницы летописи попадают сведения о бедствиях и неурядицах как проявлении «казней Божиих», наивысшим воплощением которых считаются нашествия «поганых». Так, сильный пожар во Владимире в 1227 г. расценивается как наваждение за «злые дела», за которые «Бог казнит рабы своя напастми разноличными: огнем, водою, ратью, смертью напрасною»[46]. Этот же год отмечен в Ипатьевской летописи пространным вступлением «о бещисленые рати и великые труды и частые воины и многия крамолы и частыя востания и многия мятежи»[47].
Еще более заметным явлением на Руси стало землетрясение 1230 г., совпавшее с «гладом злым», «яко же не бывал николи же». Землетрясение, от которого раскалывались на части и рушились каменные храмы, ставилось летописцами в один ряд с наиболее значительными событиями последних десятилетий: разорением Киева в 1169 г. Андреем Боголюбским[48], после которого город не мог восстановить свою прежнюю значимость и лишь номинально считался столицей русского государства, а также с битвой на Калке. «Земля ныне движетсь, грехы нашими колеблется, безакония нашего носити не может», — так отозвался о землетрясении известный русский проповедник Серапион. «Но что потом бысть нам[49], — вопрошает Серапион, — не гладом ли, не мороки ли, не рати ли многая?» Как некая веха русской истории выделяется 1230 г. и в Ипатьевской летописи. Заголовок под этим годом гласит: «По сем скажем многим мятежь великия льсти бещисленые рати»[50]. Своеобразным финалом смутной тревоги, охватившей русичей, воспринимается следующий заголовок — «Побоище Батыева»[51].
Первое знакомство с монголо-татарами не оборвалось 1223 г. Их далекие походы остаются в круге внимания русских летописцев. Уже в статье, посвященной Калкской битве, отмечается смерть Чингис-хана, последовавшая в 1227 г. Тут же говорится и о многочисленных татарских завоеваниях: «… иныя же страны ратми, наипаче лестью погубиша»[52]. Под следующим годом сообщается, что болгары «бьени от татар… близ рекы ей же имя Яик»[53]. А спустя четыре года, как отмечает русский летописец, татары остановились на зимовье, «не дошедше великого града болгарьскаго»[54].
Духом реальной военной опасности веет от статьи, помещенной под 1236 г., сообщавшей о покорении Волжской Болгарии и сожжении главного города страны — Болгара. В этой статье впервые летописец обращает пристальное внимание на необузданную жестокость завоевателей: «… и избиша оружием от старца и до унаго и до сущаго младенца…»[55].
Бежавшие от жестокости кочевников болгары, мордва и буртасы принесли известия о подготовке похода теперь уже не безвестного народа на Русь.
Батыева рать
«Чръна [черна] земля под копыты костьми была посеяна, а кровию польяна: тугою взыдоша по Руской земли»[56] — этот образ печали из бессмертного «Слова о полку Игореве» как нельзя лучше подходит для характеристики обстановки на Руси во времена битвы на Калке. Тяжкое поражение, усобицы, корыстолюбие и другие человеческие пороки, порожденные или усилившиеся в период раздробленности, стали наиболее заметными симптомами «болезни крестьяном», отмеченной в XII — начале XIII в. Еще живы были в памяти картины благополучного прошлого, отразившиеся в «Слове о погибели земли русской»: «О, светло светлая и украсно украшена земля руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными, горами, крутыми холми, высокыми дубравоми, чистыми польми, дивными зверьми, различными птицами, бещислеными городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси испольнена земля руская…» Еще совсем недавно власть земли русской простиралась «… до угор и ляхов, до чахов, от чахов до ятвязи, и от ятвязи до литвы, до немець, от немець до корелы, от корелы до Устьюга, где тамо бяху тоимици погании и за Дышючим морем, от моря до болгарь, от болгарь до буртас, от буртас до черемис, от черемис до моръдви…»[57]. И все это было покорно владимирскому князю Всеволоду. А при его сыне Юрии Владимирском уже бежали на Русь под натиском монголо-татар еще совсем недавно зависимые от Всеволода болгары, мордва, буртасы и другие народы. Беженцы приносили на Русь тревожные вести: татары готовятся к походу на Русь, чтобы потом «идти на завоевание Рима и дальнейшего». Эти сведения, полученные на восточной границе Суздальского княжества на исходе 1236 г., дошли до нас в донесениях венгерских монахов-миссионеров[58].
А уже год спустя дрогнула под ударами захватчиков Рязанская земля и от свирепых пожарищ плавился декабрьский лед, а у границ Владимиро-Суздальского княжества другие тьмы татарских войск ожидали, когда встанут реки — основные зимние дороги — и замерзнут болота.
Не внял мольбам рязанцев о помощи самый могущественный князь Северо-Восточной Руси Юрий Всеволодович, «и сам не пошел и на помощь не послал, хотя о собе сам сотворити брань з Батыем»[59]. Он, наверное, ожидал, что с окончанием распутицы двинется на Владимир «готовыми дорогами» бывшая настороже новая рать.
Не пришли на помощь рязанцам и южно-русские князья, сохранившие в памяти тяжкое поражение 1223 г. Записав в летопись известие о приходе монголо-татар в рязанские земли, киевляне не преминули напомнить, что эти «безбожные измаилтяне… преже бившеся со князи русскими на Калках»[60].
Лишенные поддержки, рязанцы были обречены. Обступили «поганые иноплеменници» стольный град рязанский, и изнемогли защитники, «крепко бившеся» с врагами пять дней, после чего Рязань была покорена: «… изменися доброта ея и отиде слава ея. Не бе бо во граде пения, ни звона, в радости место всегда плач творяше»[61]. Так описал события современник погромов рязанский священник Евстафий, уроженец Корсуня, бежавший из Крыма от нашествия кочевников еще в 1222 г.
Захватив Рязань, татары вышли к Коломне, стоявшей у впадения Москвы-реки в Оку. Уже тогда Коломна занимала ключевое положение среди городов Северо-Восточной Руси. Не случайно сюда все-таки прислал Юрий Всеволодович войско во главе со своим сыном Всеволодом. «Сечя зла зело», в которой погиб рязанский князь Роман и воевода Всеволода Юрьевича Еремея Глебович и «иных много мужей»[62], открыла дорогу вглубь страны и прежде всего к Москве. Именно поэтому уже коломенская битва считалась современниками «московской». Об этом сообщает под 1238 г. выдержанная в недружелюбных тонах по отношению к Владимиро-Суздальскому княжеству летопись Великого Новгорода:«… московици же побегоша ничего же не видевше»[63]. Вскоре после пятидневной осады пала и Москва, а «люди вся избиша от старых до младенец». Всего за несколько дней, по выражению азиатского автора XIII в. Джувейни, от Москвы осталось «только ее имя»[64].
В день церковного праздника Федора Стратилата в феврале 1238 г. враг подошел к Владимиру. И был в городе «плач велик, а не радос». Страх и трепет посеял татарский погром среди оставшихся в живых жителей «северной столицы». «Казнь Божия», происшедшая в праздник, была понята в то время как встряска, призывающая отказаться «от пути своего злого», от неправд и междоусобий. Воплем предостережения звучат слова одного из библейских пророчеств, включенные во Владимирскую летопись: «… сего ради в праздникы нам наводит Бог сетованье, яко пророк глаголеше — преложю праздникы ваща в плачь и песни ваша в рыданье». «Сотворилось зло великое, — пишет летописец, — такого не бывало от крещения». После падения Владимира войска Батыя разошлись по всей территории княжества, захватив и разрушив только за один месяц 14 городов[65].
Сокрушительное поражение владимирского войска не реке Сить и гибель в этой битве великого князя Юрия Всеволодовича[66] по сути дела подвели черту монголо-татарскому завоеванию Северо-Восточной Руси.
Взяв курс на северо-запад и покорив после двухнедельной осады Торжок, одна из монголо-татарских ратей двинулась селигерским путем в сторону Новгорода, «все люди секугце акы траву». За 100 верст до Новгорода изрядно потрепанные десятитысячные отряды — «тьмы» — повернули вспять.
Неожиданный отказ татар от штурма Новгорода привел новгородцев к мысли о вмешательстве неземных сил, оградивших город от разгрома. В образе этих сил выступала «София Премудрость Божия», которой был посвящен главный городской храм