[91]. Выдача князьям ярлыков на владение их собственными землями, начавшаяся около 1242 г.[92], вероятно, сопровождалась регламентацией полномочий князя и его повинностей.
К пятидесятым годам XIII в. итальянский дипломат Плано Карпини относит присылку на Русь баскаков с целью проведения «числа» (переписи населения) для установления размера дани[93]. В 1257 г. был отправлен на Русь родственник великого хана Китата, чтобы организовать перепись с учетом каждого дома — «пишюче домы»[94].
Переписи населения не только разжигали освободительное движение, но и усугубляли противоречия «больших» и «молодших» людей, на плечи которых разным грузом ложились татарские поборы. Особенно острые социальные противоречия были зафиксированы во время проведения «числа» в 1257 и 1259 гг. в Новгороде Великом. Первая попытка послов татарских завершилась неудачей: не захотели новгородцы подвергаться переписи. Вместо этого они поднесли дары ханским переписчикам и «отпустили их с миром»[95]. Во время второго захода численников Новгород «издвоился»: «… творят бояре собе легко, а меншим зло»[96]. Перепись была проведена. Не облагались данью только священнослужители («… толико не чтоша игуменов, черньцов, попов, клирошан, кто зрить на святую Богородицу и на Владыку»[97]), заручившись поддержкой которых, татары надеялись держать Русь в повиновении. Помимо освобождения от налогов церковь получила богатые пожалования, а в Сарае была образована новая православная епископия, которая, по замыслу завоевателей, должна была стать важным инструментом татарской политики на Руси[98]. В обмен на привилегии некоторые представители духовенства проявляли лояльность к Золотой Орде, признавали Русь «ханови и Батыеве» (т. е. верховного хана — императора — и правителя Золотой Орды Батыя). Как писал один из агиографов второй половины XIII в., «не подобает жити не поклонившеся има»[99].
Особые условия, в которые была поставлена Русская церковь, и, одновременно, последовательное угнетение остальной части русского населения повлекли за собой массовый отход прежде всего селян от официальной религии. Мольбы к Всевышнему — «… не предай нас до конца имени Твоего ради…»[100] — как тогда показалось, не были услышаны. Все чаще люди обращались к оставленному было язычеству. Церковь лишалась своих прихожан. Умножилось число колдунов и ведьм, которые пытались править умами растерявшихся людей, «влиять» на урожай и стихийные бедствия. Именно поэтому созванный в 1274 г. Церковный собор, отметивший «разложение нравов», принял так называемое «Мерило праведное» — руководство по управлению церковной организацией и по дальнейшей христианизации населения[101].
Насилие неверных, по религиозным представлениям, должно было завершиться Концом света. Эта мысль, появившаяся после поражения на Калке, получила дальнейшее развитие в семидесятые годы XIII столетия. Возможно, истекшие 39 лет после битвы на Калке, о которых говорил на Лионском соборе Петр Акерович, не завершившиеся Страшным судом, заставили заново отсчитывать годы предполагавшейся гибели человечества. Новой точкой отсчета могла стать Батыева рать, а предполагаемый Конец света тогда бы приходился на 1275 г. Поэтому в первой половине 70-х годов на Руси тщательно собираются сведения о бедствиях не только в родных краях, но и в других странах. С наибольшей полнотой подобные данные содержатся в поучениях владимирского проповедника Серапиона. Здесь и упоминания о гибели Драч-города, который, согласно летописным данным, ушел под воду в 1273 г. в результате землетрясения (до того 4000 лет стоял, замечает Серапион), и сведения о многолетнем неурожае «не токмо в Русь, но в Латене», и известие о «потоплении» 700 людей «в лесах от умножения дождя» и 200 в городе Перемышле[102]. Новая монголо-татарская перепись 70-х годов[103] еще больше усугубила мрачные предчувствия. Печальным заключением происходящему звучат слова Серапиона: «… величество наше смирися; красота наша погыбе…».
Ждать конца или бороться? Далеко не однозначно отвечали современники на этот вопрос даже в самые тяжелые для Руси годы. Непротивленческая позиция была продиктована официальной исторической концепцией средневековья — провиденциализмом (от лат. providentia — провидение). Предопределенность и отсутствие должной связи с реальными историческими событиями были главными отличительными особенностями господствующей концепции.
Между тем жизнь вносила свои коррективы в мертвую догму религиозного непротивленчества. «Брань славна луче ес мира студна…»[104] — с такими словами отправился на свой последний бой владимирский князь Юрий Всеволодович.
В 1252 г. великий князь владимирский Андрей Ярославович отказался служить татарам. Летописец подчеркивает, что решение князя не являлось самостоятельным, а было выработано в «думе» с боярами[105], т. е. являлось коллективным решением. Пожалуй, этот протест можно оценить как первое организованное выступление русских против монголо-татарского ига. Выйдя с войском навстречу Неврюевой рати, Андрей «преудобрен бе благородием и храбростию», потерпел поражение и со словами: «Лутчи ми есть бежати в чюжую землю, неже дружитися и служити татаром», — укрылся от преследования в Швеции. Татары же, «рассунувшись» по всей Русской земле, увели в полон людей «бещисла» и скот. Спустя два года тверской князь Ярослав, последовав примеру Андрея, «остави свою отчину» и ушел без боя с боярами своими в Ладогу и во Псков[106]. Вернувшемуся на родину князю Андрею его брат Александр Невский хотел сразу дать в управление один из самых значительных русских городов — Суздаль, «но не смеяша царя»[107].
При хане Берке, исповедовавшем ислам и вступившем на престол в 1258 г., усилился гнет на покоренных территориях. Появившиеся в русских городах мусульманские откупщики дани «творили великую досаду» местному населению. Начавшиеся в 60-е годы XIII в. в монгольской «империи» внутренние смуты[108], видимо, повлекли за собой присылку сборщиков дани на Русь от разных враждующих сторон, т. е. больше, чем обычно. И не выдержали русичи «лютого томления бесурменьского» и изгнали татар из многих городов. Среди них называются крупнейшие города Северо-Восточной Руси: Ростов, Владимир, Суздаль, Переяславль, Ярославль, Устюг Великий[109]. Организованные «вечами» — органами городского управления — восстания 1262 г. вошли в историю под названием «вечевых». Очагом восстания стал древний Ростов, впоследствии неоднократно поднимавшийся на борьбу с татарским владычеством (в 1289, 1315, 1316, 1320 гг. и др.). Сразу же после восстания 1262 г. в Орду «отмаливать» русских людей от татарской рати поспешил Александр Невский, бывший тогда великим князем. Эта поездка стоила князю Александру жизни: на обратном пути, разболевшийся в Орде, он умер[110]. Быть может, поэтому, рассматривая его смерть как месть ордынцев, в более поздние времена назвали инициатором и организатором «вечевых бунтов» полководца, прославившегося защитой западных рубежей Руси. Именно ему, Александру Невскому, архангелогородский летописец XVI в. приписывает рассылку писем в города с призывом «татар бити»[111]. Впрочем, не исключено, что одновременное проведение вечевых восстаний действительно регулировалось великим князем.
Князья, получавшие из рук татарского хана власть и имевшие перед ним ряд обязательств, далеко не всегда решались на открытый протест. Более того, добиваясь доверия монголо-татарских властей, они неоднократно подавляли волнения соотечественников. Даже вероятный руководитель «вечевых восстаний» Александр Невский, немало сделавший для защиты Руси от внешних врагов, избегая преждевременных антиордынских выступлений, жестоко расправился с бунтарями. Так, было подавлено новгородское восстание 1259 г., направленное против ордынских численников. Своего сына Василия Александр Невский изгнал из Пскова, куда тот бежал из Новгорода, а его дружина по приказу татар была казнена: «… овому носа урезаше, а иному очи вынимаша, кто Василья на зло повел…». Так, по мнению летописца, он «численников татарских укротил и примирил»[112]. Новгородцы надолго запомнили это неистовство князя Александра, удостоив его наряду с почетным прозвищем «Невский» еще одним — «Грозный»[113].
Определенные противоречия, касающиеся выбора методов национально-освободительной борьбы, были обычным явлением для княжеской среды первых десятилетий ига. Весьма показателен в этом отношении конфликт между князьями Святославом Курским и Олегом Рыльским и Воргольским, происшедший в 1283–1284 гг. В отсутствие Олега Святослав в ответ на притеснения ночью расправился с отрядом, возглавляемым двумя татарами и сопровождавшими их русскими слугами. Летописец, стоящий на позициях Олега, не отрицает, что Святослав пытался «сотворить добро», но учинил, как он пишет, «большую пакость» Олегу и себе. В упрек Святославу ставятся методы его расправы с монголо-татарами и их приспешниками, они именуются «разбойничьими», перенятыми у ордынцев. В противовес разбойничьим приемам летописец выдвигает принципы честной борьбы, основанные на традициях воинской этики. Не менее серьезным обвинением в адрес Святослава звучит упрек в нарушении им «крестного целования», согласно которому князья должны были действовать «по единой думе оба»