Строительство Успенского собора в Коломне, «юже созда князь Дмитрей Иванович»[194], имеет свою предысторию. За два года до знаменитой битвы каменный собор под таким же именем был заложен в Симоновом монастыре в Москве, стоящем на Брашевской дороге, ведущей в Коломну. Здесь, в южных окрестностях столицы, в монастыре, закрывающем южный, наиболее опасный вход в Москву, собор, вероятно, должен был выполнять ту же защитную функцию — «заграждать крестом» дорогу от врага. Однако очень скоро строительство храма было приостановлено. Напротив, новый каменный собор, посвященный Успению Богородицы, на целых 26 лет[195] возводится на границе Московского княжества в крепости Коломне, прикрывающей прямой путь на Москву. Смысл такого посвящения заключается в том, что Богоматерь считается «защитницей христиан»[196]. Главные соборы Русского государства — владимирский и московский — были посвящены Успению Богоматери. Весьма показательно, что перед Куликовской битвой Дмитрий Иванович дает обет в случае победы основать Успенский монастырь на реке Дубенка «на спасение душа своей и на сохранение державы своеа»[197]. В том же 1379 г. Сергий Радонежский закладывает здесь собор, кельи и признает этот монастырь «своим присным»[198]. Уже доведенный до сводов коломенский собор рухнул из-за сложности сводчатых конструкций и спешки, в которой он создавался[199]. Возможно, что именно ко дню Успения старались его достроить. Не исключено, что в этот день и намеревался вступить в решающее сражение с татарами Дмитрий. Однако войска не смогли собраться в Коломне к 31 июля (по старому стилю), как первоначально было намечено, и тогда встреча была перенесена ко дню Успения Богородицы — 28 августа[200]. Накануне великого праздника войска встретились в Коломне. Восстановленный в 1382 г.[201] храм дал имя оборонительному поясу, протянувшемуся по Оке. «Поясом Богородицы, защищающим Русскую землю от врагов», называли Оку русские люди в XV столетии[202].
Причудливый сплав реальных оборонительных предприятий и строительство церквей на особо опасных участках был обусловлен особенностями миропонимания людей того времени. «Если не спасешься сам, не спасет и Бог, но зато тот, кто спасется, может Бога узреть»[203] — гласило одно из бытовавших в то время мнений. Отдавая дань вере, русские люди принимали активные меры по ликвидации реальной военной опасности.
К Дону!
Уже весной из Золотой Орды и подвластных ей стран стали просачиваться тревожные вести: Мамай собирает силу великую, хочет идти на Русь. Кто же поведал московскому князю об ордынских приготовлениях? Любопытная подсказка содержится в статье Московского летописного свода конца XV в. о нашествии Тохтамыша. Летопись говорит о людях, поселенных в татарских пределах специально для того, чтобы извещать великого князя о готовящихся ратях, «суть бо ти на то устроени тамо, поборници суще земли Русстей»[204].
И сразу же, едва получив тайное послание из ордынских пределов, разлетелись гонцы во все земли русские: будьте готовы на Мамая, а «съвокуплени вси на Коломне на мясопуст Святыа Богородица»[205] (1–14 августа). Тогда же в далекое «дикое поле» к берегам речки Быстрая Сосна отправилась «легкая сторожа». Пятьдесят удалых юношей из великокняжеского двора должны были, не ввязываясь в бой, следить за продвижением татарского войска[206].
На третьи сутки после Ильина дня (23 июля) во время пира у «сродника» Дмитрия Ивановича, Микулы Васильевича Вельяминова — коломенского воеводы — «тайновестник» из южных краев принес известие о появлении у «быстрого Дона» ордынских полчищ[207].
Новое задание получила полевая разведка: добыть «языка». Не дождавшись вестей, Дмитрий Иванович посылает новую сторожу, «заповеда им вскоре возвращатися». На пути к Дону встретили они первый отряд, ведущий в Москву сановитого «языка»[208].
Сомнений не оставалось: Мамай шел на Русь, договорившись о союзе с Олегом Рязанским и литовским князем Ягайло.
А вскоре появились татарские послы. Угрожая стоящей за Доном ордынской силой, требовали они повышенной дани, «как было при древних царех».
И опять на устах части русского населения старый призыв: ордынская рать «попущением Божиим наших ради согрешений идет пленити землю нашу; но вам подобаеть, князем православным, тех нечестивых дарами утолити…»[209]. Но ничего не решили дары, посланные в Орду с послом Захарием Тютчевым. Мамай ждал большего. Шесть лет не получал он «выхода» с широких русских просторов. Причина этому была понятна — на 1374 г. приходится конфликт Москвы с ордынским правителем: «А князю великому Дмитрею Ивановича Московьскому бысть розмирие с татары и с Мамаемь, а у Мамая тогда во Орде бысть мор велик»[210]. Не раз проваливались его попытки малой силой заставить русских платить ему дань. Особенно чувствительным оказалось для него недавнее поражение на Боже, за которое, как сообщают русские летописи, Мамай «люто гневался» на Дмитрия Ивановича[211].
На сей раз Мамай собрал все имеющиеся в Золотой Орде силы, прибавив к ним наемников из крымских генуэзских колоний, отряды из зависимых от Орды народов Северного Кавказа и Поволжья: «фрязы, и черкасы, и ясы…», мордва, буртасы, черемисы (мари) и «ины многи силы»[212]. Не ограничившись этим, Мамай вступил в переговоры с рязанским князем Олегом и литовским — Ягайло[213]. «Встало на нас, — отмечает летописец, — три земли и три рати: Татарская, Литовская, Рязанская»[214].
Грандиозность Мамаева похода 1380 г. неминуемо вызывала в древнерусских литературных произведениях исторические аналогии. Мамай, которого «Сказание» называет «безбожным», по словам автора, «начат хвалитися и поревъновав второму Иулиану Отступнику [т. е. римскому императору Юлиану, боровшемуся с христианством], царю Батыю, и нача спрашивати старых татар, како царь Батый пленил русскую землю. И нача ему сказывати… како пленил Киев и Владимерь, и всю Русь, словенскую землю…»[215]. Отмечая опасность нового нашествия не только для Руси, но и для словенской земли, русские книжники тем самым подчеркивали огромное международное значение Мамаева побоища. Подобно Батыю, Мамай будто бы переправляется через Волгу, хотя левый берег на самом деле не входил во владения «нового Батыя», и сама его резиденция находилась на правом берегу Волги (на Мамаевом кургане в районе современного Волгограда). После «переправы» Мамай располагается в низовьях реки Воронеж, откуда начинал в 1237 г. свое завоевание Руси Батый[216]. Трудно восстановить в деталях, как было в действительности, но в данном случае важно другое: подобные сопоставления описаний нашествия Батыя и военного похода Мамая помогают глубже понять направление мысли древнерусского человека.
Страшные события второй четверти XIII в. сливались в сознании людей в единый страшный разгром. Поэтому Батыева рать часто отождествлялась с поражением русских князей на Калке. С битвой на Калке в начале XV в. связывалось нашествие монголо-татар. Именно после первого сражения с ними «… бысть плач и туга в Руси и по всей земли, слышавшим сию беду»[217]. Начиная отсчет монголо-татарского ига от Калкской рати, русские весь период до Мамаева побоища называли временем «туги и печали». По образному выражению автора «Задонщины», «от Калатьские рати до Мамаева побоища тутою и печалию покрышася, плачющися, чады своя поминаюты: князи, и бояря, и удалые люди, иже оставиша вся домы своя и богатество, жены и дети и скот, честь и славу мира сего получивши, главы своя положиша за землю за Рускую…»[218]. Опасаясь новых бед, молится жена великого князя Евдокия: «И не сътвори, Господи, яко же преже сего за мало лет велика брань была русскым князем на Калках с погаными половци съ агаряны…»[219].
Видя в монголо-татарах главных врагов, русичи не забывали и других, более древних своих обидчиков: половцев и печенегов. В некоторых случаях Калка отождествляется с рекой грусти — Каялой[220], на которой печально завершился в 1185 г. поход князя Новгород-Северского Игоря против половцев. Не только определенное сходство в названии рек, некоторых имен (например, Кончак и Котян), исторической ситуации, но и прямые ли