улинностью/феминностью, то есть склонностью к массовому стандартному производству или к сервисной деятельности и креативности. Если средние температуры очень высокие или очень низкие, то формируются, как правило, феминные нации. А маскулинные нации образуются в гораздо более благоприятном климате – можно даже понять, почему: на эти территории стекается больше разных этнических групп, возникает жесткая конкуренция, поэтому напористость, стремление довести план до конца становится постоянным свойством и условием выживания.
А теперь рассмотрим факторы, обусловленные агротехникой. Например, рисоводство требует последовательного соблюдения большого числа алгоритмов, стандартов и создает предрасположенность к массовому стандартизированному производству. Пашенное земледелие, характерное для России и сопредельных стран, задает другие культурные установки, не связанные со стандартами. Наоборот, быстрое истощение почв предполагает постоянный переход на новое поле и каждый раз – решение новой креативной задачи.
Третья причина: история. Я приведу один пример такого воздействия, который изучался в течение нескольких десятилетий и получил разные объяснения. Латиноамериканские страны стартовали примерно тогда же, когда США и Канада, и некоторое время, например, Аргентина держала уровень валового продукта на душу населения такой же, как в США. Почему же латиноамериканские страны проиграли эту конкуренцию? Вероятно, эти страны отличаются какими-то общими свойствами, не позволившими им реализовать их прекрасные конституции и экономический опыт Европы? Объяснение экономическому отставанию дал нобелевский лауреат Дуглас Норт, получивший премию как раз за исследование институциональных изменений. Объяснение Норта состоит в том, что Испания транслировала в Южную Америку свою культуру, которая выросла из неудачных институтов – институтов, направленных на извлечение ренты и расходование этих денег, а не на инвестирование, как это произошло в Англии, где были выбраны более удачные институты.
Есть, однако, и альтернативное объяснение, также родившееся в дискуссиях вокруг Латинской и Северной Америки. В странах, где европейцы климатически плохо совместимы с территорией, где они много болеют, они стали строить так называемые экстрактивные институты, то есть создавать системы, основанные на выдавливании ренты. А в странах, где климат больше подходил организму европейцев, они стали обустраивать жизнь для себя, и, соответственно, создавать институты, ориентированные не на ренту, а на инновационную и продуктивную деятельность. Все исследования такого рода проверялись количественными методами.
Позже мы отдельно поговорим о воздействии длинных исторических трендов на Россию, в частности, о влиянии таких факторов, как самодержавие и крепостничество. Пока важно отметить, что есть очень мощные силы – язык, климат и агротехника, история, – которые делают экономические культуры разными, создают разные характеристики, ведущие к разным экономическим последствиям в области инновации, специализации деятельности, долгосрочных инвестиций. Однако возникает естественный вопрос. В прежние времена климат сильно влиял на жизнь, но сейчас степень его воздействия значительно снизилась по сравнению, например, с XV веком. Языки тоже движутся, перемешиваются, заимствуют какие-то формы. Может быть, наметился тренд на сближение культур?
Это довольно тонкий вопрос. В 2011 году мы специально исследовали восточноазиатские модернизации. Материал позволял сопоставить макроэкономическую динамику – то, как росли эти страны, – и культурные сдвиги по всемирному исследованию ценностей и по характеристикам Хофстеде. И вот что получилось: все восточноазиатские страны, добившиеся успеха, очень сблизились по ценностному профилю с Европой и Америкой. То есть сработал закон Инглхарта, код экономической успешности, который, напомню, требует секулярно-рациональных ценностей, отношения к религии как к частному делу и установки на самореализацию и самовыражение. Одновременно в Восточной Азии рос индивидуализм, снижалась дистанция власти, уменьшалось избегание неопределенности. И, скажем, Япония сохранила очень сильный отпечаток этого движения – она гораздо более индивидуалистична по всем характеристикам, чем, например, Китай или Южная Корея. То есть в принципе вестернизация происходила, но это не означает, что все мы движемся к ценностной модели англосаксов, где наиболее ярко выражены эти черты.
Почему? Сэмюэл Хантингтон, исследуя цивилизационные процессы, конкуренцию цивилизаций, заметил маятниковые движения: за вестернизацией наступает так называемая индигенизация – попытка опереться на свои национальные и религиозные ценности. Причем такую попытку предпринимает молодое поколение, получившее западное образование. Хантингтон приводит целый ряд стран, где происходил такой поворот: сначала вестернизация использовалась потому, что была инструментом развития, а потом от нее отходили, иногда – довольно резко, для того чтобы найти другие источники движения и восстановить свою идентичность.
В принципе, если смотреть на этот процесс как на экономический, понятно, что влияние Запада основано на том, что в течение пяти веков западнохристианская цивилизация является экономическим лидером. Можно предположить (к сожалению, нельзя проверить), что до XV века, когда лидерами мирового развития были Китай и Византия, существовали другие культурные стереотипы, распространившиеся по миру, и были другие направления влияния. Но экономика меняется – мы понимаем, что сейчас надо говорить уже о лидерстве не только Запада, но и Востока, о конкуренции, которая возникла между этими цивилизациями – конфуцианской и западнохристианской прежде всего. И маятник будет двигаться, чаши весов будут качаться. Поэтому если процессы сближения культур и идут, то очень медленно и итеративно – через постоянные колебания. В общем-то, разнообразие культур – это хорошо: любое разнообразие позволяет бежать по разным дорожкам и не сталкиваться лишний раз лбами. Но, конечно, это может быть и препятствием. Счетность культурных характеристик позволила ввести понятие культурной дистанции. Мы можем увидеть, какие нации по каким характеристикам близки друг к другу или, наоборот, чрезвычайно далеки. И, исходя из этого, возможности их сотрудничества, конечно, разные. Особенно это заметно, когда мигранты прибывают в новую страну и с трудом монтируются с ее культурой. Поэтому при высокой культурной дистанции предпочтительнее развитие торговли, а не кооперации и совместной инвестиционной деятельности. Из стран с низкой культурной дистанцией можно приглашать людей и интегрировать их в экономику без всяких предварительных условий, переподготовки, корректировки обычаев, а при высокой дистанции это, конечно, не так. Поэтому различия экономических культур несут в себе и возможность мирового разделения труда, и препятствия, связанные с культурными дистанциями.
Что здесь важно для каждого из нас? Во-первых, надо научиться принимать непохожесть других людей, потому что эти отличия, скорее всего, устойчивы или, по крайней мере, будут преодолеваться очень долго. Во-вторых, надо находить применение собственной идентичности. Экономическая культура – это как климат. Конечно, отдыхать лучше у теплых морей, но, например, центры обработки данных предпочтительнее строить в холодном климате. Нужно найти применение тому климату, в котором мы живем, и той культуре, которой мы обладаем.
Глава 4Портрет России: К-Россия и И-Россия
Есть такой анекдот: человек, который рассказывает вам о себе, – зануда, человек, который рассказывает вам о других, – сплетник, человек, который рассказывает вам о вас, – приятный собеседник. Сейчас мне хотелось бы немного побыть приятным собеседником и поговорить уже не о культурных кодах, действующих в мировой экономике, а о нашей стране. Методика Хофстеде, о которой я рассказывал в предыдущей главе, позволила нарисовать портрет России. Этот портрет оказался в чем-то чрезвычайно загадочным, а в чем-то – неожиданным. Кстати, мы проверили результаты, полученные в ходе всемирного исследования ценностей и применения в ста странах методики Хофстеде, чтобы убедиться, что они достоверны для нашей родной страны. В течение пяти лет совместно с Российской венчурной компанией, а также моими коллегами с экономического факультета МГУ и из Института национальных проектов мы проводили полевые исследования в ряде регионов страны и уточняли, насколько адекватен портрет России и ее социокультурных характеристик. И, пожалуй, самый поразительный вывод состоял в том, что мы брали очень разные регионы – те, где исторически существовало крепостное право, и где его не было, мусульманские и христианские, но характеристики оказались очень близкими. Бесспорно, нация сложилась, у нее есть черты, которые несильно колеблются от региона к региону, несмотря на то, что и история, и религия вроде бы должны были единство картины нарушать.
Если мы сравним Россию с другими странами, например, Германией, США, Китаем, Японией, то заметим, что мы больше похожи на немцев, китайцев и японцев, чем на американцев. Но и тут есть существенное отличие. Если коротко описывать специфику российского портрета, то я бы сказал, что в нем есть три особенности и одна загадка. Особенность первая: как и у китайцев, в известной мере – японцев, у нас высокая дистанция власти, то есть мы относимся к власти как к символической ценности (руками не трогать!), а не как к деловому партнеру. Но это не предельная характеристика, потому что в мире есть страны, где дистанция власти еще выше, чем в России. Особенность вторая: мы являемся мировыми лидерами по уровню избегания неопределенности, боязни новых ситуаций и изменений. Особенность третья. Если говорить о больших нациях, о наших экономических партнерах и конкурентах, которых я упомянул выше, то наше главное отличие от них в том, что они – маскулинные нации, а мы – феминная. Мы не настроены на массовое стандартизированное производство. В этом смысле наши конкурентные преимущества лежат в других областях.