». Столько десятилетий смуты, а теперь вся земля их охвачена пламенем. Русский генерал-губернатор, князь Голицын и его жена подверглись нападению на шоссе под Тифлисом. Князю выстрелили в голову, а его жена вонзила заостренный кончик своего зонтика в глаз стрелявшему. Так все и началось. Ранение князя Голицына не было смертельным, но выпад его жены, использовавшей свой зонтик как меч, сначала ослепил, а затем убил одного из борцов за свободу. Репрессии следовали за репрессиями, и затем началась волна убийств. Сначала застрелили русских губернаторов Елизаветполя и Сурмалу, губернатор Баку был убит бомбой, брошенной под карету. Русские советники были убиты один за другим, а чиновники, посланные для захвата земель злоумышленников, попали в засаду и были застрелены. Затем крестьяне Гурии сожгли русские правительственные дома и захватили поместья грузинской знати. Была провозглашена Гурийская крестьянская республика – жестокая и беззаконная страна. Она превратилась в страну поджогов и террора.
Костис видит группу мужчин, ютящихся снаружи барака под выступающими из крыши досками. Их одежда мокрая, хотя они стоят не под дождем. Один мужчина сосредоточенно говорит, остальные качают головами. На шее у него длинные серебряные цепи, на груди – дорогие патронные пояса и бандольеры, как будто он одет для пира. Мужчина поднимает руку в знак приветствия Костису, а затем продолжает говорить с остальными.
– Во время празднования Ханского дня, – рассказывает он мужчинам, – русские арестовали брата, который изображал царя в сельской пантомиме. Весь Кавказ смеется над царем в Ханский день. Только один день веселья, только один день!
Костис уходит в сторону пустого барака. Он чувствует себя неловко среди стольких незнакомых людей, тем более что они иногда говорят на почти непонятном греческом языке. Кто эти люди? Все ли они греки? Он слышал, что некоторые армяне и горские евреи могут говорить по-гречески, как на родном языке. А есть греки, которые за века забыли бо́льшую часть своего языка, смешивая коверканные греческие слова со сванскими, грузинскими и другими странными горскими словами. Он беспокоится, что его жена и дочь будут спать в отдельном бараке. Из-за того, что здесь так много людей, и прибывает еще больше, женщинам приходится спать отдельно от мужчин. Он думает о женщине с толстыми косами. Он умеет обращаться с женщинами и знает, что она пойдет с ним в лес на короткую прогулку. В казармах будет мало еды, и он будет ловить дичь ловушками. А она многое может сделать за кусок мяса.
Но мужчины и женщины, живущие в такой тесноте, будут создавать проблемы. Женщинам придется купаться одним выше по реке, на мелководье. Он решает поговорить с Гераклеей и попросить ее собрать женщин в разные смены для купания. В деревне они держали дочь дома, она ткала и вышивала свое приданое, пока ей не нашли жениха. Теперь она будет сидеть среди мужчин, есть среди мужчин, с ней будут разговаривать мужчины и мальчики. Тысяча лет традиций была разрушена за один день ужаса. Его тревогу усугубляет красота Марии. Она проявилась внезапно, никто этого не ожидал. Еще три лета назад она была плоской и худой, ее лицо было загорелым и мальчишеским, ее проворные пальцы были коричневыми и испачканными от сбора чайных листьев на плантации, покрывавшей предгорья ниже их деревни. Но с ней произошли удивительные изменения. Лицо поправилось. Волосы стали насыщенного каштанового цвета, как у него. Длинные и пышные, они отличались от волос ее матери, свисающих тонкими седеющими прядями, которые та прятала в платок даже дома. Теперь ему трудно смотреть на Марию. Он злится на себя за мысли, которые вспыхивают на мгновение, как бы назло ему. Она стала красавицей, и свою внешность она унаследовала от него, а не от Гераклеи. Гераклея была некрасива, когда он женился на ней, и стала еще более некрасива сейчас, когда ей почти сорок. Костис на год моложе ее, что было необычно для греческих деревень, но у нее было большое приданое, гораздо большее, чем он мог ожидать. Гераклея стала ему полезной женой. Отец Гераклеи не соглашался на такой невыгодный брак, однако судьба распорядилась иначе. Когда Костис женился на Гераклее, он был нищим подростком, сиротой, и имел при себе только сильные руки и внешность, которая ничего не значила в брачном контракте. Его дед проиграл в азартные игры дом и поля семьи, а затем умер во время великой батумской чумы, не оставив ни копейки. Чума унесла и жизни его сыновей, один из которых был отцом Костиса. Костис и его братья росли в нищете. Весной того года, когда он должен был жениться на Гераклее, четыре его брата умерли от холеры, пришедшей из Персии, а мать Костиса повесилась в деревенском амбаре. Восемнадцатилетний Костис – единственный выживший из семьи. Он глотал полоски пожелтевшей бумаги, исписанные словами из Библии и благословленные в деревенской церкви, и молился святой Кассандре Трапезундской. Когда его братья испустили дух, он вытащил их трупы один за другим в поле, завернув в грязные, вонючие мешки. Затем он снял с себя испорченную одежду и сжег ее. Вернулся домой голым и босым. Путь его пересекали тени стервятников. Его братья тоже проглотили полоски бумаги со словами из Библии, но болезнь все же сразила их. Они умирали один за другим, а его мать сходила с ума. Костис был уверен, что следующим будет он. Он ждал вспышек перед глазами и боли во внутренностях, но они не приходили. Ведьма Афродита, знахарка деревни, велела ему снова и снова мыть все тело и пить только воду из источников, расположенных выше на горе, в получасе ходьбы от домов зараженных. Жители деревни стирали в ручьях холерные тряпки и простыни, на которых умирали заболевшие, отравляя их мором. «Лучше один глоток чистой воды, чем целое испорченное море, – говорила ведьма Афродита. – Сожги все, к чему прикасались братья, и сожги всю их одежду. Не оставляй себе ничего из их вещей».
С таким количеством смертей свадьба была неуместна. Холера поразила и семью Гераклеи, и сотни других жителей по всей долине. Она осталась одна, без защиты. Это был брак, рожденный отчаянием: девушка не могла жить в деревне без отца, брата или мужа, который мог бы защитить ее. Только старая дева – ведьма Афродита оберегала ее своими ядами. В год холеры что-то умерло и в самом Костисе, хотя он не понимал, что именно. В восемнадцать лет он остался без семьи и земли, а Гераклея в девятнадцать – без семьи, но с полем и двумя оливковыми рощами в получасе ходьбы от деревни. А еще у нее были одеяла, горшки и ложки, которые родители каждой невесты посылали в дом жениха. Из-за смерти родителей и сестер приданое Гераклеи увеличилось втрое. Его хватило, чтобы содержать все хозяйство. Это был хороший брак, хоть и возник он из-за холеры.
За годы Костис познакомился со многими женщинами и девушками на побережье, где продавал сыр и масло со своего двора. Он знакомился с ними в публичных домах и питейных заведениях и платил за их общество. Большинство девушек были не сильно старше, чем Мария сейчас. Некоторые не брали с него денег, надеясь, что он придет снова, останется и снимет комнаты в порту, может, даже женится на них. Красивый мужчина имеет двух богов, говорили люди, а красивая девушка – ни одного. Красота мужчины несет свою пользу, но красота деревенской девушки, такой как Мария, – это проклятие. Мужчин будет влечь к ней похоть, их будет притягивать ее внешность, и она будет погублена, станет нежеланной невестой. Такая красота в девушке – непосильное бремя для семьи. Ни один трудолюбивый крестьянин не хочет, чтобы в его доме была красивая жена, чтобы мужчины стучали в дверь, пока он пасет овец на склоне горы, чтобы мужчины ждали его жену у колодца или таились среди его виноградников и оливковых рощ. Самые сладкие виноградные пудинги, говорят деревенские женщины, привлекают мух даже из Исфахана[2]. Идеальная невеста – это не та, чья красота соблазняет мужчин, а та, у которой сильные ноги и широкие бедра, как у его жены Гераклеи, – признаки того, что она может носить тяжести на спине и рожать сына за сыном. Это, с горечью думает он, не будет уделом его дочери. Одним судьба дает сладкие дыни, другим – кислые. И, насколько он может судить, в будущем Марию ждут только кислые дыни.
Глава 4
Несмотря на чистоту полов в бараке, Марии кажется запах гнили, как будто что-то умерло и лежит под досками пола. Часть древесины выглядит выбеленной солнцем. Как странно, что кто-то потратил столько усилий, чтобы настелить дощатый пол в таком бараке. Доски позволили бы духу добра жить под полом, но какой дух захочет жить в таком месте? Твердый глинобитный пол был бы лучше. Она достает из кармана своего плаща рассыпавшуюся пшеничную лепешку – последнюю еду, которую ей удалось принести из деревни. Ее пекли в глиняной печи во дворе. Девушка задается вопросом, стоит ли еще их дом. Она подносит лепешку к носу – пахнет медом и плесенью. Когда они убегали из горящей деревни с узелками по мокрой тропинке, Мария увидела старую мать Сотицу, сидящую с бабушкой Симелой на большом камне. «Им нужна помощь! – подумала Мария. – Их бросили!» Они сидели, взявшись за руки, словно любящие сестры, которых разлучила судьба, но они снова нашли друг друга. Бабушка Симела давно забыла, кто она такая, и проводила дни, сидя на задворках кузницы своего сына. Ум старой матери Сотицы был острым, как у молодой женщины, но той зимой она упала и сломала бедро, поэтому едва могла ходить. Их сыновья, кузнец Петро и портной Перикл, пытались взять их с собой, когда бежали, но потом оставили. Возможно, мародеры сжалятся над ними, ведь у мародеров самих были матери и бабушки. Мария увидела, что бабушка Симела была обута только в один башмак и пыталась спрятать голую грязную ногу под складками своего платья. Мария споткнулась о камень и чуть не уронила свой узелок. Бабушка Симела протянула к ней руку, словно желая помочь, а может быть, умоляя о помощи. Мария остановилась, но мать схватила ее за запястье и потащила дальше к лесу. Мария хотела крикнуть старухам в ответ: «Идите к деревьям, к первым деревьям, там убийцы вас не увидят!» Вместо этого она, задыхаясь, побежала за матерью.