тора Конецкого, моряк, яхтсмен, в молодости он показывал ей, своей невесте, баркентину. Жили Чечулины на Фонтанке в доме Державина в бельэтаже, к ним приходил в гости тоже живший на Фонтанке подле дома Толстого композитор Клюзнер. Я помню матушку капитана Чечулина, родившуюся и проведшую юность в Средней Азии, любившую до старости бирюзу, серебро, лалы; стоило ей в старости надеть мертвый жемчуг, как через два дня жемчуг оживал. Муж был ее много старше, и прозвище его было «маркиз в красных башмачках», это присловье о щеголях восемнадцатого века встретилось мне потом в книге Пыляева.
Штигличанин Феликс Романовский рассказывал: о капитане Чечулине ходили легенды. Принимая участие в международных соревнованиях на полусломанной маленькой жалкой яхте со швами, залепленными пластилином, шел он первым, и только из-за недоразумений с неисправными рулем и рацией оказался на втором месте. Обсуждалось, как во время рейса из трюма вычерпывали воду, говорили о продуктах, взятых в обрез из-за размеров яхты и т. д. и т. п. То были первые состязания, в которых участвовали русские после тридцатилетнего перерыва. И делался вывод: наши, мол, и на корыте вокруг света сплавают. Я же слышала об этой регате из уст самого героя легенды, в частности, о заметке в английской газете: «...капитан Чечулин на самодельной яхте...» Журналисты британские были уверены, что такое можно сделать только вручную в собственном гараже. Однако, Чечулин утверждал: ход у яхты был великолепный, инженерное решение на высоте; ну, изготовлена была, конечно, традиционно, неведомо как, к тому же меньше всех яхт, участвовавших в регате.
Читатели ленинградского журнала «Аврора» помнят очерк Клименченко о легендарных капитанах «Сириуса».
Теперь Юрий Клименченко — неподалеку от могилы Клюзнера — лежит на комаровском кладбище рядом с любимой женой, которую пережил ненадолго. Я дружу волею судеб с племянницей его, Натальей Клименченко, которая помогла мне выпустить не одну книгу, она разбирается в компьютерном наборе гораздо лучше меня, хотя училась в Горном институте, подле которого, сложив руки на груди, смотрит на воду капитан Крузенштерн, — там, где всегда стояли парусники, приходившие в город.
Гофманиана
— Как, у вас есть брат, господин архивариус? Где же он?.. Также на королевской службе, или он, может быть, приватный ученый?
— Нет, — отвечал архивариус, холодно и спокойно нюхая табак, — он пошел по дурной дорожке и стал драконом.
Читая о восемнадцатом веке, помалу втягиваешься в некую гофманиану. И только прочтешь, что Гофмана звали Эрнст Теодор Амадей, как снится герой ненаписанного никем произведения по имени Федор (Теодор!) Теофилович, пишущий статью о звездных скоплениях и созвездиях дырявой тетушкиной шали на просвет. Вспомнив в который раз полное имя Моцарта, данное ему при крещении, — Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил — дивишься этому отсвету Златоуста, Хризостому, а заодно и латинскому переводу последнего имени — Амадеус, и видишь нескольких взявшихся за руки, бегущих по садовому лабиринту, а не одного... А за углом, на соседней странице книги с забытым названием тебя подстерегает некто Готфрид Кристоф Байрейс, профессор физики и математики, полуученый, полушарлатан, иллюзионист, загадка для современников, явившийся в 1757 году на обед к герцогу Брауншвейгскому в черном фраке, который к концу обеда стал красным; и поневоле в пару к нему в воображении твоем проезжает на собаках (ведь ездил же натуральным образом!) по заснеженному офранцуженному царицынскому парку король московских шулеров екатерининской эпохи барон Жерамбо, сущая сатана, пальцы в перстнях, брови выбриты, одеяние черное в галунах, на груди череп вышит; едет, латинские стихи, сочиняя, бормочет, иные крестились, его увидав, но так, чтобы барон не заметил.
А читая самого Гофмана, всякий раз дивишься, что среди его персонажей был художник по фамилии Траугот.
Ракушечья трава
Говорят, она растет только в Японии, это не так, нам встречалась в Анапе на дальнем пляже Бимлюка, что за ржавой баржей Дюрандой, серебристо-зеленая, в листиках, подобных отросточкам суккулента, ракушечья трава; каждому, кто понюхал ее, снилось, что он превратился в рыбу.
Наш новый
Одна из внучек Наталии Малевской-Малевич взяла старый бронзовый подсвечник, навязала на него бантиков, цветных ленточек, резиночек для волос, бранзулеток, детский непарный розовый носочек и т. п., поставила на видное место красоваться, и на вопрос — что это?! — отвечала: «Это наш новый спонсор».
Что мы знаем о Юнге
Юнг говорил о синхронности, о смерти человека и случившемся единомоментно тревожном сне его близкого родственника, как о временном доступе к «абсолютному знанию», к области, где преодолеваются границы времени и пространства. Стивенс сказал о Юнге: «Он... серьезно верил, что его дом населен привидениями». Сам Юнг писал: «Меня упрекали в простодушии».
Действительность
Написав это слово на предпоследней странице записной книжки, я приписала несколько цитат. Для начала, слова Алексея Алексеевича Ухтомского: «Знаете, недавно при чтении одной работы, мне пришлось ощутить с какой-то особенной ясностью, что очевидность и правда могут очень расходиться между собою». Затем две дразнилки Станислава Ежи Леца (или это одна и та же, переведенная двумя разными переводчиками?): «Факты иногда заслоняют нам действительность» и «В действительности всё происходит не так, как на самом деле». В довершение картины приведены были слова Владимира Моисеева: «Вчера мой сын Алексей (бывший в тот момент учеником великого астронома Горбацкого) показал мне действительность, изображение реальности, то есть: фотографию под названием „Пространственная структура локальной межзвездной среды“». И рядом по неизвестной причине нарисована была Марья Моревна из сказки, явившаяся по сфинксово-цареву заданию на бал не одетая и не раздетая: в рыболовной сети.
Бумажный корабль
Сон о бумажном корабле повторялся, плыл сквозь годы. Студенческая подача проекта на кафедре дизайна института на Соляном переулке. Потерявшийся и обретаемый чудом макет. По шпангоутам собирать насекомое бумажного корабля. Прозрачная кювета, наполняемая подцвеченной акварелью аквамариновый водой. Загрунтовать воском днище до ватерлинии, насыпать в бумажный трюм горсть песка. Поставить перед кюветой цветочные горшки, словно пристает плавсредство к острову в океане. Наконец, положить на воду (срезав стебель) розу.
— А почему тут цветок?
— Это роза ветров.
Вниз по Невскому
Продавец мобильников говорит мне:
— Вам надо в другой магазин. Спуститесь вниз по Невскому, на следующем перекрестке будет то, что вам нужно, на углу.
Он сказал о Невском, как о реке, «вниз по реке», советуя мне идти к Адмиралтейству, в сторону убывания номеров домов.
Теперь всякий раз, оказываясь на Невском, я улыбаюсь, вспоминая его, и думаю — куда мне сегодня, вниз или вверх по Невскому.
Вниз — к Дворцовой площади, Зимнему дворцу, Александрийскому столпу, к твоему дому детства, к Золотому кораблику у Адмиралтейства, к Неве.
Вверх — к площади Александра Невского, к Лавре, к тихим памятникам Некрополя, где когда-нибудь восстановят все разломанные и оскверненные склепы, к реке Монастырке, к Неве.
Большой район находится в петле поворачивающей Невы, к ней приходишь, куда ни пойдешь по Невскому.
Посередине есть еще одна площадь, где вместо церкви, устремленной в поднебесье, находится построенная на ее фундаменте посвященная подземелью станция метро (потому и называется она «Площадь Восстания»), где вместо монументальной конной скульптуры царя стоит небольшой красоты стела с веночком, где неизменно пребывает вокзал, с которого можно уехать из столицы в столицу, а налево и направо от Невы к Неве струит свои незримые воды Невский проспект.
Определить, куда текут улицы, легко: в городах нумерация улиц идет от центра к окраине, а набережных — от истока к устью.
Небываемое бывает
«Небываемое бывает» — надпись на медали времен Петра I, посвященной основанию Санкт-Петербурга. Таков девиз города, его истинная сущность. И мы горожане, петербуржцы, в этом живем.
Фантаст
Писал он интеллектуальную фантастику, чем вызывал раздражение собратьев по перу. Ничего из его опусов я не помню, кроме первой и последней фразы одного из рассказов, соответственно: «Это было в те давние времена, когда нота „до“» называлась „ут“, — и: «И все искали, искали вазон Бригса, да так и не нашли».
Одно время хотел он взять псевдоним X. Бозон, да кто-то из зубоскалов-юмористов его по пьянке отговорил, приведя аргумент: мол, «X.» будет восприниматься как определение.
В молодости увлекался он глиптикой, а потом начисто забыл, что это такое.
Тяготел он к готическому хоррору, к мистике, магии.
Героя одного из его романов звали Бруталий. Монстры бродили по страницам произведений его, должно быть, потому, что, как объяснил нам художник Гойя, сон разума порождает чудовищ.
Дочка
Дочка Гилельса, когда маленькая была, говорила:
— У меня мама осетинка, а папа пианист.
Хромая старушка
Старушка то хромала, то не хромала. Соседка спросила, — что у нее с ногой.
— Да ничего.
— А что же вы то хромаете, то не хромаете?
— По бедности, дорогая, и по слепоте. Смотря какие чулки надену. На одних на подошве уж очень грубую штопку сделала, ходить больно.
Главная мысль романа
Этот студент-афганец с отделения преподавания русского языка как иностранного был серьезнее всех, всегда подтянутый, торжественный, в безупречном костюме, никаких студенческих курточек, футболок, джинсов и свитеров. Для домашнего чтения выбрал он «Преступление и наказание» Достоевского.