Была опрошена бабка Ерохина, которая Христом богом клялась, что ей не померещилось. Были вызваны столичные уфологи для проведения экспертизы. Была организована целая экспедиция во главе с Валерианом Электроновичем, с целью разыскать следы посадки НЛО. Бабка Ерохина вывела их на пустырь за огородами, и следы посадки действительно обнаружились. Этот ужасный день Валериан Электронович запомнил надолго. То, что они нашли, оказалось обугленной тушкой бродячего кота, сдуру взобравшегося на опорный столб высоковольтной линии. Убитое током животное загорелось от мощного электрического разряда, и, подобно метеору, пронеслось над крышами, до смерти напугав Ерохину и опозорив Валериана Электроновича. Журналист, прибывший вместе со столичными уфологами, шустро написал заметку об этом забавном казусе и ославил Валериана Электроновича на всю страну. После этого уфолог возненавидел прессу лютой ненавистью, однако в отчаяние не впал, и продолжал ждать встречи с братьями по разуму.
Увидев со своего балкона взметнувшийся над лесом свет, Савский понял, что ждал не зря. Определенно, это не был еще один суицидально настроенный кот, кинувшийся на высоковольтную линию. Бело-голубой свет, столбом уходящий в небо, резал глаза, и еще несколько минут после того, как потухло пламя этой неизвестно кем зажженной исполинской свечи, в глазах у Валериана Электроновича плыли оранжевые круги.
Круги плыли, а он уже натягивал брюки, одновременно пытаясь запереть входную дверь, и фотоаппарат «Зенит» висел на его цыплячьей груди, маслянисто поблескивая объективом – издали могло показаться, что у Савского неожиданно открылся третий глаз в области желудка. Плюнув, в конце концов, на дверь, которая никак не желала запираться, и рассудив, что риск лишиться допотопного телевизора и потертой дубленки, когда-то привезенной из социалистической Венгерской республики, ничто в сравнении с риском опоздать на встречу человечества с инопланетными братьями по разуму, Валериан Электронович скатился по лестнице, пушечным ядром вылетел из подъезда, и бодрой рысью устремился к лесу.
Несколько дней назад подморозило. Жухлую траву и опавшую хвою выбелило инеем, и товарищ Савский, бывший научный сотрудник, навсегда отдавший свое сердце уфологии, оскальзывался на этой примороженной хвое, торопясь встретиться с иными цивилизациями посерди ельника. Один раз он чуть не вывихнул ногу, налетев на корягу, и, что было бы утратой поистине невосполнимой, чуть ре разбил свой драгоценный «Зенит». Лишь в самый последний момент Валериан Электронович успел отбросить фотоаппарат в сторону, и со всей силы ударился о ствол животом. Савского скорчило пополам, в глазах у него снова поплыли оранжевые круги, но аппарат не пострадал, и это было главное.
«Зенит», гордость заложновского уфологического общества, был вскладчину куплен его председателем (товарищем Савским) и ученым секретарем (товарищем Веселовским), из которых означенное общество, собственно, и состояло. «Зенит» круглосуточно лежал у товарища Савского в прихожей под вешалкой, зачехленный, заряженный четырехсотсильной пленкой. Сейчас Валериан Электронорвич спас его ценою собственного здоровья, что почитал совершенно естественным.
После спасения аппарата он торопиться не перестал, но побежал аккуратнее, внимательно глядя под ноги, и стараясь перепрыгивать, либо обегать кривые корни, посеребренные коварным инеем. Сверяясь по компасу, Валериан Электонович с удовлетворением подумал, что приближается к расчетному месту. Он несколько снизил темп: в такой исторический момент не хотелось походить на загнанного жеребца, который плюет пеной и вот-вот свалится замертво. Товарищ Савский пошел медленнее, пытаясь отдышаться, отряхнул с колен налипшую хвою, поправил фотоаппарат на животе, и тут в просвете между деревьями увидел слабенькое голубое сияние.
Голубой свет был таким холодным, таким пронзительным, что натуре поэтической навеял бы мысли о вечных льдах – нет, не Арктики, а древней остывшей звезды, несущейся сквозь бесконечный мрак космоса, о ледяных пиках, сталактитами спускающихся в бездны преисподней, чтобы пронзать грешные сердца смертной стужей. Однако Валериан Электронович поэтической натурой не был, и единственное, о чем он подумал в данную минуту вечности, так это фантастической своей удаче и явно внеземном происхождении удивительного света.
Савский отвел в сторону загораживавшую обзор еловую лапу, и взглянул в лицо своей мечте.
То, что уфолог увидел, заставило его не содрогнуться, нет. То, что он увидел, сковало несчастного Савского такой жутью, таким безысходным ужасом, о существовании которого Валериан Электронович никогда и не подозревал даже. Все на свете он отдал бы, что б никогда не видеть этого, не знать, не касаться даже краем сознания. Все на свете, включая бессмертную душу (если допустить, что она существует), и веру в иные миры, которой Савский жил долгие годы. Да! Мечтатель Савский предпочел бы навсегда остаться в плоском, маленьком и грязном мире, на своем продавленном диване, в убогой квартирке, без надежды когда-нибудь соприкоснуться с великими цивилизациями и бесконечностью космоса. Но вот беда: Савский не был дома. Он был здесь, отделенный от происходящего лишь ажурной еловой веткой. Ветка тихо качнулась, царапнула по щеке, посыпались хвоинки… К горлу подкатила тошнота. Савский зажал рот ладонью, и очень ясно понял, что сейчас ни за что на свете нельзя издать ни звука, ни шороха. Нельзя шевелиться, дышать, надо зажмуриться и простоять так столько, сколько потребуется. И тогда, может быть, пронесет, может, они не заметят, может, пройдут стороной… Савский зажмурился. Но так было еще страшнее, если допустить, что еще страшнее вообще может быть. И тогда он совершил самый мужественный поступок за всю свою жизнь, он совершил подвиг: протянув дрожащую руку к затвору фотоаппарата, уфолог нажал автоспуск. Зенит сухо защелкал, снимая кадр за кадром. Дрожь прошла по поляне, тихая рябь, едва различимый шепот. И Валериан Электронович понял, что нет, не пронесло, не обошлось…
«Это сон, – пронеслось в голове – Это не со мной, этого не может быть, потому что не может быть на самом деле такого ужаса…» Но Савский уже знал: это не сон. Он развернулся, и побежал сквозь ельник, прекрасно понимая, что убежать не удастся, что вот сейчас, через секунду, он оскользнется, споткнется, и тогда случится то, хуже чего не может быть. В последнем приступе смертельного ужаса Валериан Электронович рванул с шеи фотоаппарат, и швырнул его далеко вбок, до боли выворачивая плечо. Он успел пробежать еще десяток шагов, прежде, чем зацепился за кривой корень, и упал. Крепко зажмурился, закрыл лицо ладонями. Но было уже поздно. Отчаянный крик товарища Савского рассек ночную тишину. И будто откликаясь, застонал в разбитой машине Вольский. А в далекой, искрящейся рекламными огнями Москве, проснулась в слезах дипломированная медсестра Софья Богданова, которой приснился кошмар.
Глава 3
Медсестре Богдановой снился туман. Рваной лентой вытек он на дорогу, пополз поначалу легкой поземкой, едва различимым дымком, но уже через пару минут сгустился, укутывая кустарник у обочины. Дыша стылой сыростью погреба, туман расползался шире и шире, накрывая все кругом белой пеленой.
Соня стояла на лугу, и смотрела, как туман, перевалившись через дорогу, стекает на луг, подползает ближе. Почему-то во сне она знала, что в тумане оказаться ни в коем случае нельзя, и стала уходить в сторону, к холму, к огням, светившимся так близко и так по-домашнему. Идти с каждым шагом было все тяжелее, ноги, будто налитые усталостью, не слушались…
Оглянувшись, Соня увидела, что туман уже совсем рядом. И поняла, что в нем кто-то есть. Кто-то полз по жухлой траве, прячась в тумане, дыша тихо, чтобы не заметили. Кто-то страшный прятался там, приближался к Соне. Она все шла и шла на огни, понимая, что не успеет, что идет слишком медленно, и темная жуть разливалась по сердцу. Она все поняла, остановилась, и заплакала от безысходности, от того, что все так глупо, что люди, спокойно сидящие в своих домах у телевизоров – рядом, вот они, двадцать шагов.
Соня проснулась в слезах, жалобно всхлипывая, не понимая спросоня, что все страшное позади, она дома, в своей постели. Некому было утешить ее, уложить на бочок, обнять, убаюкать, как в детстве. От этого своего сиротства она зарыдала в голос, и окончательно проснулась.
Размазывая слезы по щекам, Соня дотянулась до выключателя, зажгла торшер, влезла в рукава махрового халата, и, шаркая, как старушенция, поплелась на кухню, варить кофе. Часы пробили пять. Она знала, что больше сегодня не уснет.
Пять утра – поганое время для людей, которым не к кому прижаться. В голову лезет все самое грустное, стыдное, мерзкое, все то, что при свете дня прячется в тайных закоулках сознания. Если тебе не к кому прижаться в пять утра, заботливо припрятанные на день уродцы вылезают из своих темных уголков, и начинают грызть сердце. Самые гадкие воспоминания, самые глупые страхи… Вот восьмилетняя Соня плачет в школьной раздевалке. Белобрысая Катька, которая все десять лет учебы дразнила Богданову непонятным, но обидным «репа-бомба, летит-пердит», спрятала ее куртку. На улице ноябрь, валит мокрый снег, но лучше уж пойти домой без куртки, чем сидеть в пустой раздевалке и бояться, что кто-нибудь увидит, как ты ревешь…
Вот Соня, студентка мединститута, мямлит на экзамене по фармакологии.
– Деточка, ну что же вы? – недовольно качает головой преподаватель – Я понимаю, Тарасова не учит. Но Тарасова – это Тарасова. Тарасова родилась на свет отнюдь не для занятий медициной, а для счастливого замужества. Вам же, Богданова, с вашими внешними данными, надо день и ночь заниматься…
А вот Соня, уже дипломированная медсестра, стоя у дверей ординаторской подслушивает разговор, для ее ушей не предназначенный. После чего вся жизнь летит в тар-тарары.
Этот разговор Соня не могла забыть много лет. И сейчас она будто бы снова слышала голос Антона – волшебный, незабываемый, невероятно чувственный голос. «Представь себе …» – говорил Антон…