Индейские каноэ
Вдали виднелось отчаливающее от берега каноэ, в котором могли находиться муж с женой и пара их детей, они гребли легко и синхронно, в привычном темпе, собираясь наловить рыбы, которой в этих местах очень много, а затем до конца дня отдыхать. Другая группа индейцев шла собирать плавник*. Добывать древесину таким способом куда проще, чем тащить дрова и хворост с опушки леса, пробираясь по камням через кусты. Постепенно на воду спускали все больше каноэ, они были практически одинаковыми: с высокими и длинными, похожими на клюв, носом и кормой, и клиновидной формой, как у груди утки. Каноэ для живущих на побережье индейцев – то же, что мустанг для мексиканского вакерос*. Они скользят на них вдоль берегов, ловя рыбу, охотясь, торгуя или просто навещая своих соседей, потому что индейцы очень общительны, гордятся своей семьей и часто проведывают друг друга, чтобы поинтересоваться здоровьем близких, устраивают пóтлачи* и танцы, сплетничают о предстоящих браках, родах, недавних смертях и тому подобных вещах. А некоторые, по всей видимости, плавают на своих каноэ исключительно ради удовольствия, украсив их пучками высокого лилового кипрея*.
А вот и целая семья на каноэ, включая бабушку и дедушку. Судя по корзинам в лодке, они плыли прямиком к своему любимому месту на берегу, чтобы собирать ягоды. Никогда прежде за время всех моих путешествий по северу и югу я не видел такого изобилия ягод, как здесь. Ими буквально усыпаны леса и луга, как в долинах, так и в горах. Каких ягод здесь только нет: множество видов черники, малина великолепная, ежевика, малина, на сухих открытых участках растет иргá*, а на болотах – клюква. Ягод хватит всем местным птицам, зверям и людям и еще тысячи тонн останутся про запас. Особенно здесь много черники, лучший вид произрастает высоко в горах, у него крупные ягоды более полудюйма в диаметре с самым насыщенным вкусом. Они растут на кустах высотой от трех-четырех дюймов до фута. Ягоды более распространенных видов меньше размером и встречаются почти повсеместно в низинах на кустах высотой от трех до шести-семи футов. Именно черника составляет основу рациона индейцев: они перетирают собранные ягоды в пасту, спрессовывают ее в бруски толщиной около дюйма, а затем высушивают их на медленном огне, чтобы использовать зимой. Малину великолепную и иргу запасают тем же способом.
Однажды начальник таможни пригласил меня в чудесный поход к одному из лучших черничных полей в окрестностях Врангеля. В нашей группе было девять индейцев, в основном женщины и дети, которые должны были собирать чернику. Как только мы добрались до нужного места на берегу ручья, полного форели, все бросились в кусты и стали горстями есть ягоды, даже не успев разбить лагерь, мы просто смеялись, болтали и наслаждались природой. Начальник таможни пошел вверх к истоку ручья, чтобы оценить, сколько сена для своей коровы он может получить с находящегося там поля, а заодно порыбачить, к нему присоединились два старших мальчика. Все остальные остались собирать ягоды.
Рыбакам в тот день не повезло, по их словам, всему виной слишком яркий солнечный свет, весьма редкая жалоба для местного климата. Однако они отлично потренировались, перепрыгивая с валуна на валун в бурлящем потоке, бегая по скользким бревнам и среди зарослей вдоль берега, забрасывая снасть то здесь, то там в водовороты у подножия водопадов, имитируя таким образом заманчивые для рыбы прыжки и кружение мух: эта техника хорошо знакома опытным рыбакам, но еще лучше – индейским мальчишкам. Добравшись до озера, начальник таможни осмотрел сенокосный луг, а затем вместе со своими краснокожими спутниками дошел до впадающей в озеро реки, чтобы порыбачить, а я тем временем собирал для гербария экземпляры восхитительной местной флоры, которая напоминала мне о прохладных сфагново-осоковых* болотах Висконсина и Канады. Здесь я встретил множество своих любимых растений с вересковых болот: кальмию*, грушанку*, готьерию*, клюкву, бруснику и другие. На краю луга росла великолепная линнея*, пурпурные метельчатые соцветия трав, а порой даже папоротники и осока* были выше моей головы. Здесь же на опушке леса я нашел дикую яблоню, первую из встреченных мной на Аляске. Индейцы собирают мелкие и кислые дикие яблоки, чтобы приправлять ими жирное мясо лосося. Мне никогда и нигде прежде не доводилось видеть столь роскошной луговой и болотной растительности. Основные лесные деревья – тсуга, ель и кипарис нутканский*, на краю луга росло несколько сосен скрученных (P. contorta)* высотой около ста футов, с их стволов свисали серые бороды уснеи*, а кора была седой от чешуйчатых лишайников.
У озера мы встретили всех сборщиц ягод из нашей группы, в лагере остались только смотритель и маленькая девочка. Индианки очень живописно смотрелись в своей яркой одежде среди трепещущих на ветру зеленых кустов. Они тихо и мелодично пели, словно этот чудесный день, место и ягоды играли на струнах их души. Дети держали в руках маленькие корзинки объемом около двух-трех кварт[6], женщины несли за плечами по две большие корзины. Во второй половине дня, когда корзины были наполнены, все отправились обратно в лагерь, где осталось каноэ. У озера наши пути разошлись, я решил пойти через лес вдоль ручья и первым добрался до лагеря. Вскоре пришли и все остальные, напевая и гудя, будто нагруженные нектаром пчелы. Я с интересом наблюдал, как доброжелательно они протягивали горсти отборных ягод маленькой девочке, которая встречала всех улыбкой и радостными приветствиями. Слов я не понимал, но атмосфера, несомненно, была радушной и безмятежной.
Во время моего пребывания на острове Врангеля вожди и влиятельные члены племени стикин устроили торжественный обед для почетных гостей – прибывших со мной на одном пароходе трех докторов богословия и их жен, которые собирались основать на острове пресвитерианскую церковь. Меня тоже пригласили на ужин и танцы, приняли в племя стикинов и дали индейское имя «Анкоутахан», означающее «усыновленный вождь». Я сомневался, что оказанная мне честь имеет какую-то практическую ценность, но мистер Вандербильт, мистер Янг и другие заверили меня, что, напротив, это послужит гарантией безопасности во время моих путешествий среди различных племен, населяющих архипелаг. Путешественников без индейского имени нередко убивали и грабили, и преступник оставался безнаказанным, если о его злодеянии не становилось известно белым. Однако индейцы из других племен никогда не осмелились бы напасть на одного из стикинов, зная, что соплеменники обязательно за него отомстят.
Обеденные столы были со вкусом украшены цветами, угощение и организация мероприятия в целом тоже были достойными, но индейских блюд на столе совсем не было, только модные в то время бостонские[7] консервы. После ужина мы собрались в большом бревенчатом срубе вождя Шейка, где для нас устроили танцы и развлечения – получился настоящий варварский торжественный прием. Танцы всех американских индейцев в целом очень похожи, на мой взгляд, и представляют собой монотонное топанье, сопровождаемое хлопками, подергиванием головы и громким ворчанием под мрачный бой барабанов. Главный танцор в качестве благословения разбросал огромное количество пушистых перьев, кружащих в воздухе, словно метель, а все остальные в это время скандировали: «хи-и-а-а, хи-и-а-а», подпрыгивая на месте, пока с них ручьем не полился пот.
После танцев индейцы стали искусно изображать животных в различных обстоятельствах: как те двигаются, охотятся, хватают и едят свою добычу и тому подобное. Пока все спокойно сидели, ожидая, что же произойдет дальше, дверь большого дома внезапно распахнулась, и в дом запрыгнул медведь, настолько внешне и повадками похожий на настоящего, что мы все страшно перепугались, хотя, конечно же, это был всего лишь человек в идеально подогнанной под него медвежьей шкуре, который многое знал об этом звере и превосходно умел ему подражать. Медведь вышел в центр комнаты и изобразил прыжок в реку, где он поймал заранее подготовленного для него деревянного лосося, вытащил его на берег, огляделся по сторонам, прислушиваясь, не приближается ли кто-нибудь, а затем разорвал рыбу на куски, дергая головой из стороны в сторону и продолжая следить, не появился ли охотник. Помимо медвежьего танца, на празднике были танцы морской свиньи* и оленя, внутри чучел находился индеец и так точно имитировал движения этих животных, что они казались живыми.
Танцы перемежались серьезными речами, которые произносила одна из индианок: «Дорогие братья и сестры, так мы танцевали раньше. Нам нравилось это делать, когда мы еще были слепы, мы всегда так танцевали, но сейчас мы прозрели. Добрый Господь сжалился над нами и послал Своего сына, Иисуса Христа, чтобы Он наставил нас на путь истинный. Сегодня мы танцевали только для того, чтобы показать, насколько слепы мы были, предаваясь столь глупому занятию. Отныне мы больше не будем танцевать».
Другая речь сводилась к следующему: «Дорогие братья и сестры, наш вождь говорит, что это еще один танец, который мы прежде танцевали, но больше не хотим этого делать. Мы раздадим все танцевальные костюмы, которые вы видели на нас, хотя мы их очень высоко ценим. Он говорит, что для него большая честь принимать на празднике в своем доме так много белых братьев и сестер».
В ходе представления вождь Шейк, наблюдавший за происходящим с большой серьезностью, сделал несколько коротких пояснительных замечаний. Последняя его речь завершилась следующим образом: «Дорогие братья и сестры, мы с давних пор блуждали во тьме. Вы вывели нас к свету, указывающему верный путь, научили правильному образу жизни и рассказали, как умереть достойно. Благодарю вас от себя лично, от имени всего моего народа и отдаю вам свое сердце».
Праздник завершился обрядом пóтлач, на котором раздаривали мантии из шкур оленей, диких овец, сурков и соболей, а также множество фантастических шаманских головных уборов. Один из них достался и мне.