— Все! Это полное безумие, — твердо сказала мама. — Я не хочу, чтобы ты забивала себе голову всякой чушью, и выбрасываю все эти чужие глупости. Тебе они не нужны.
Собрала все в мешок и вышвырнула из квартиры.
Что же делать? Мама хотела, чтобы я начала ходить к репетитору по русскому языку. Я обратилась к бывшей однокласснице Наде Перовой, которая поступила на филфак. Та дала мне телефон репетиторши, которая ее подготовила и преподавала на их факультете.
Я договорилась с этой дамой об уроке. Ее квартира располагалась в старом московском переулке, в только что отреставрированном старинном доме. И что это была за квартира! Я таких еще не видела. Огромная, с высоченными потолками, широкими окнами и большими комнатами. В комнате, где проходили занятия, стоял деревянный стол, за которым запросто могли поместиться человек двадцать. Сама хозяйка дома вначале меня напугала. Она была одета в какой-то немыслимый бесформенный балахон, во рту не хватало нескольких зубов, а в руке дымилась папироса. Прямая противоположность моей маме — ухоженной, с красивыми волосами, в шубе, с кольцами. Мне со стороны было забавно наблюдать, как они оценивающе смерили друг друга глазами, и каждая ух как не понравилась другой.
«Ну, все, — подумала я. — Сейчас пойдет гнать про еврейское засилье…»
Ее звали Мария Константиновна. Она любезно пригласила нас в комнату и начала объяснять, что преподает только тем, кто поступает на филфак, и что для поступления на любой другой факультет никакой особой подготовки не требуется. Короче, вежливо выпроваживала нас. Мама особо не сопротивлялась. Но Перова сообщила мне, что эта дама творит чудеса даже с самыми бездарными абитуриентками из мажорских семейств, глупыми, нелюбознательными, ленивыми и чрезмерно уверенными в себе, поэтому я детально обрисовала Марии Константиновне мою ситуацию.
— Девочка, которая вообще не может писать, — в ней проснулся научный интерес, — ну, давайте посмотрим. Приходи через два дня. Но одна, без мамы. Я думаю, что она уже достаточно взрослая, чтобы быть самостоятельной, — сказала она маме. Мама только слегка усмехнулась в ответ.
Через два дня, когда я пришла на урок, за столом в комнате сидело человек десять, все девушки. Они готовились к устному экзамену по литературе, как мне показалось. Говорили о проблеме «лишнего человека» и еще что-то такое, очень умное, филологическое; все были уверены в себе — со стороны это походило скорее на сцену из фильма, чем на унылое занятие с репетитором.
— Алиса, а что ты думаешь на сей счет? Вот возьми ручку, напиши. Если тебя отвлекают разговоры, ты можешь выйти на кухню.
Глупости, которые с таким апломбом произносили будущие филологини, так разозлили меня, что я без возражений и отговорок вроде «Я же не умею!» пошла на кухню и там, на краю заставленного тарелками деревянного стола, стала что-то писать о лишних людях.
Когда я закончила писать, ученицы уже разошлись.
Прочитав написанное мной, Мария Константиновна сказала следующее — я запомнила, потому что эти слова изменили мою жизнь:
— Алиса, мне тебя учить нечему. Ты прекрасно пишешь. У тебя есть свои мысли и есть свой стиль изложения этих мыслей. Ты должна писать…
Больше я не взяла ни одного урока. За вступительное сочинение я получила «пять». Но с тех пор я ничего не писала, если не считать тех писем в «Юности». Они, правда, говорили, что пишу я хорошо и у меня есть свой стиль. Так что я решила: главное — вера в себя. Как-нибудь справлюсь с интервью, тем более что много самой там писать не надо.
В ПИТЕР
Ночь в «Красной стреле» я провела без сна — все представляла себе предстоящий разговор с Цоем. Бесконечно прокручивала в голове вопросы, тренировалась пользоваться навороченным японским диктофоном, который мне дал Костя. Вроде бы все было неплохо и я успокаивалась на короткое время, но потом червь сомнения опять начинал терзать мою душу. Очень не хотелось опозориться, не хотелось выглядеть смешной и наивной, и я в энный раз повторяла вопросы и жала на кнопки.
Женя Розенталь, к которой меня направил Громов, жила прямо на Невском. Огромные комнаты, высоченные потолки, камины, лепнина и кариатиды, арки, настоящий концертный рояль посреди гостиной соседствовали с приметами чуть ли не блокадной нищеты. Женина мама давала уроки игры на фортепиано, и пока мы с Женькой на кухне быстро обменивались первыми приветствиями и потихоньку присматривались друг к другу, из комнаты доносились громовые раскаты Прокофьева.
— Мама преподает в музыкальном училище, — сказала Женя. — Иногда ученики приходят к нам домой.
Женька и ее подруга Аня убедили меня в том, что я не единственная приличная еврейская девочка, повернутая на роке. Они были еще более еврейскими и намного более интеллигентными, прямо-таки рафинированными.
Они повели меня в легендарный «Сайгон».
— Сейчас там никого нет, мы там уже давно не тусуемся. Туда только туристы теперь ходят. Но тебе, наверное, будет интересно посмотреть.
Я им не стала рассказывать, что уже ездила в Питер, побывала, как дура, и в «Сайгоне», где никого и ничего, конечно же, не увидела. Вместо этого спросила:
— Где же теперь все?
— В «Огрызке».
«Огрызок» оказался довольно невзрачной забегаловкой на Невском; кроме кофе и слоечек, там ничего больше не было — зато кофе был вкусным, а народ действительно тусовался. В «Огрызке» к нам присоединилась еще пара человек, а потом мы все вместе пошли на встречу к Андрею Бурляеву, редактору журнала ленинградского рок-клуба. Он рассматривал меня с интересом — они все смотрели на меня с каким-то непонятным выражением, и я чувствовала, что их интерес не связан с предстоящим мне интервью. В конце концов, они уже порядочно тусовались в рок-клубе и знали всех и вся. Скорее их интересовал Громов. Бурляев расспрашивал, где я с ним познакомилась, сколько времени мы знакомы и тому подобное.
Бурляев объяснил мне, как доехать до Цоя, и дал пару советов, как и о чем говорить.
— Даже не думай с ним говорить о годах подполья. Он об этом и слышать не хочет. Хочет все это забыть. Начинает новый период. Он нас, старых рок-журналистов, к себе даже близко не подпускает. Говорит, у нас слишком много багажа.
— «Багаж» — в смысле что вы помните, как все было?
— Ага. А ты быстро врубаешься. Теперь я понимаю…
— Понимаешь что?
— Громов звонил, просил тебя встретить, не путать. Научить уму-разуму. Мне было интересно посмотреть на его новую девушку.
— Я — не его девушка.
— Ага, — Бурляев лукаво прищурился на меня. Они все переглянулись. — Ладно. У тебя с Цоем на когда назначена «стрелка»?
— На четыре.
— Это уже скоро, если ехать в метро — минут сорок А ты ему звонила?
— Ну, тогда, когда мы разговаривали и договорились.
— Сто лет назад? Да он мог забыть. Он теперь такой стал — его может запросто и дома не быть. Позвони ему сейчас.
Я набрала номер, они окружили меня, дыша в затылок, — а еще изображали крутизну и незаинтересованность. С ними Цой разговаривать не хочет, а со мной — готов. Мои акции росли.
— Виктор, здравствуйте. Это Алиса. Журналистка из «Юности».
— А, здравствуйте.
— Виктор, вы помните, что мы договаривались встретиться и поговорить сегодня?
— Да, я помню, но вы пропали куда-то, я думал, что все отменилось. Я сегодня не смогу. Давайте завтра созвонимся и решим точно когда.
— Но я же в Москве живу, я специально для этого приехала в Питер. У меня на сегодня обратный билет.
Пауза.
— Может быть, все-таки сегодня получится? Попозже? — я практически умоляла его.
— Ну, я не знаю… — сердце у меня оборвалось. «Ну, все, — подумала я, — облом».
— Ладно, давайте приезжайте прямо сейчас.
— Вот видишь, как выгодно быть молоденькой девушкой, — снисходительно произнес Бурляев. — Если бы мне дали от ворот поворот, я бы и спорить не стал, потому как смысла нет. А ты поплакалась: «Ой, Витя, я такая маленькая, такая беззащитная, пожалуйста, пожалуйста», и он не смог устоять.
Я спорить не стала. Они всей толпой довели меня до метро, объяснили, как доехать. Бурляев, хороший человек, давал последние наставления, как перед боем.
Спальный район, блочный дом, обычный советский вонючий подъезд. Обитая дерматином Дверь. Мне открывает сам Цой. Он высокий и худой, двигается с ленивой грацией большой кошки. В комнате, где мы сели у кофейного столика, включен телевизор.
— Может быть, выключить телевизор? — спрашивает Цой, увидев, что я достала диктофон. — Звук будет мешать.
— Нет, нет, не надо. Все в порядке, — отвечаю я и кладу диктофон на стол микрофоном вниз.
— Я все-таки выключу, — он каким-то удивительно гибким и быстрым движением поднимается из кресла, пересекает комнату и выключает звук Возвращается к столу, смотрит на мой диктофон. — Вы уверены, что он так запишет?
— Да, конечно, — удивленно отвечаю я, — я его несколько раз проверяла.
Он как-то иронически хмыкает и садится. Мы проговорили, наверное, час. Вначале он в основном отвечал односложно и не очень шел на общение, но потом мне все же удалось его зацепить, он завелся, начал высказывать свою точку зрения, а в какие-то моменты даже вставал с кресла и начинал возбужденно ходить по комнате.
Когда я закончила интервью, мы еще немного поговорили — он интересовался, когда выйдет материал, в каком формате и прочая.
— Знаете, я хотел бы перед публикацией посмотреть, что у нас получилось. А то мне кажется, мы немного сумбурно поговорили.
— О'кей. А как это сделать? — спросила я.
— Ну, давайте я вам позвоню, и мы пройдемся по вопросам и моим ответам? Как вам такая идея?
— Здорово. Отлично, — боже, сам Цой мне будет звонить! — Вот мой номер.
— Сколько вам понадобится времени, чтобы все обработать? Когда я могу вам позвонить?
Мне хотелось закричать: «Завтра!», но нужно было сохранять достоинство, солидность и профессиональный подход.
— Думаю, через два-три дня будет готово.