у, — и радует в этом деле только то, что у нашего Балина хватило ума не поднимать открытое восстание, а направить дело на альтинг будущим летом. А на днях гонец прислал письмо из Хлоргатта. Можно сказать, что там было, отец?
Король кивнул, потягивая вино.
— Этот «Дроттинг[21] Балин XVI», как он себя называет, — пренебрежительно процедил Исвальд, сплёвывая слова, — этот горделивый сучий выпердыш — уж простите резкость! — предлагает нам мир и дружбу в обмен на признание его королём над Северным и Западным Склонами, а также Сольвиндалем. Как будто вся Сольфарики это наша собственность, и мы можем распоряжаться ей, будто мешком медяков или стадом овец! Тьфу!
— У нас чуть более полугода до летнего альтинга, сыновья мои, — Свалльвинд встал с престола, прошествовал к оконному зеркалу и достал роскошную грушёвую трубку. Братья бросились набивать зелье и высекать огонь. Задумчиво задымив, король продолжал, — вот почему мне так важно заручиться поддержкой всех знатоков закона до этого времени. Поверь, мой добрый, мой родной Альвар, мне нет дела до твоих противоестественных увлечений, хоть бы ты был колдуном, или любителем домашнего скота, или даже мужеложцем. Но речь идёт о чести нашего рода, о нашей славе и добром имени, а ещё — о нашей несчастной родине, которая только начала привыкать жить без войны. Вы не помните, вас тогда не было на свете, а наше поколение пережило вторжение сварфов, мы дрались за Глоинборг и за Аурванг, а потом стояли при Маннторде, мы там стояли насмерть… я… я ничего им не забыл…
Голос повелителя сольфов задрожал, а в старческих глазах блеснули скупые слёзы, словно родник проклюнулся меж камней. Свалльвинд отвернулся от сыновей, не желая смущать ни их, ни себя. Сыновья молчали, опустив взоры. Оба хотели хоть чем-то утешить батюшку, но не смели: Свалльвинд Хёгнарсон из рода Фьёрсунгов хранил в сокровищнице сердце не только память и боль, но и страшную, бешеную, ледяную гордость. Об эту гордость можно было обжечься, как о солёный морской лёд, и оба Свалльвиндсона это знали.
— Ведомо ли тебе, Альвар, откуда у меня этот шрам? — спросил король, не оборачиваясь. — Вот оттуда, с Маннторда. Когда князьки из Верольд натравили на нас грэттеров, чтобы прибрать к рукам наше золото. А теперь ты желаешь взять в жёны потаскуху из этого народа.
— Хельга не потаскуха, — тихо, но твёрдо возразил Альвар, — она дочь Арнкеля конунга из Вестандира, что в Стране Заливов. И, кажется, мы не с хлордами воевали.
— У себя дома она, наверное, благородная дева, — Свалльвинд снова задымил, чтобы справиться с дрожью в голосе и в руках, — но по сравнению с нами все Верольд — дикари и родичи краснозадых обезьян, что водятся в дальних странах на востоке. Все они — хлорды, алмарцы, борго и все прочие, — на одно лицо. Что проку от них.
— Но ведь мы нынче говорим как раз на языке хлордов, на Скельде, а своё Изначальное наречие забыли, — не сдавался Альвар, — они не столь скверны, как можно подумать.
— Они ещё хуже, — гневно бросил Свалльвинд, — и ещё неизвестно, кто кого научил говорить!
— Погодите, любезные родичи, — встрял Исвальд, становясь между ними, — сдаётся мне, я чего-то не знаю о своём милом брате! Ты, никак, влюбился в дочь Арнкеля, с которым мы торгуем?
— Так уж вышло, — пожал плечами Альвар.
— Ну ты и болван, — засмеялся Исвальд, — то дело позорное — овец покрывать.
— Не надо так говорить, сын мой, — неожиданно вступился за младшего отец, — наверное, не зря в «Поучениях Высокого» сказано:
За любовь презирать
никто никогда
прочих не должен;
часто и мудрый
разум от страсти утратит,
то дураку невдомёк.
Не стоит судить
иного за то,
что с каждым случится;
станет глупцом,
кто мудрым прослыл,
от сильного чувства.[22]
— Только что с того проку, — угрюмо повторил Свалльвинд.
Альвар молчал несколько мгновений, катая на языке вино из меха и растворённые в нём слова, затем задумчиво произнёс:
— А может, и будет прок. Двинем белую ладью на левом фланге.
Родичи нахмурились: отец — недоверчиво, брат — настороженно.
— Думается мне, что этот Балин многовато о себе возомнил, — Альвар подошёл к столу, на котором стояла доска для игры в тэфли, и начал двигать фигурки, выстраивая многоходовую партию, — вот у него есть Крака-вёльва, — взял чёрного советника и поставил так, что белый король оказался под боем, — а вот у нас есть, например, Фьялар-лагеман, — и закрыл короля белым советником, — и ещё есть пространство для отступления. А у него нет, чёрный король заперт собственным народом, и вот мы выводим ладью. Теперь чёрный король под боем, отступать ему некуда, прикрыться нечем: skák ok mát[23].
— Хм, — многозначительно высказался Свалльвинд. А Исвальд спросил, теребя кончик бороды:
— Откуда ладья?
— Из Боргасфьорда, — улыбнулся Альвар. И продолжил, — Балин полагает, сидя у себя во Вратах Грома, что он неуязвим, но если банда викингов с севера высадится где-нибудь на северо-западном побережье, хотя бы в Мовефьорде, пройдёт через Громовой Утёс и разграбит Хлоргатт… Как думаете, родичи, качнётся под ним престол?
Исвальд и Свалльвинд переглянулись. Затем испытующе поглядели на Альвара. Младший полез в кисет на трубкой, молча улыбаясь.
— Ты мне на ухо скажи, — побледнев от гнева, прошептал отец, — а то я глуховат стал и плохо понимаю. Хочешь запустить чужаков, северян, паскудных вердов, к нам в подземелья? Раскрыть им тайный проход к нашим сокровищам?! Чтобы они там грабили и оскверняли чертоги наших соплеменников!? И всё от того, что тебе…
— Погоди-ка, отец, — вмешался Исвальд, — сдаётся мне, это неглупый замысел. Балин обгадится с перепугу, не посмеет ни чихнуть, ни пёрднуть, чтобы не вызвать твоего гнева. После того, как ты придёшь ему на помощь и накажешь предателя. Найдём же мы какого-нибудь предателя, верно? А старухе Краке — кол загоним в… э… глотку. Вот, мол, она своими речами навлекла на нас гнев богов и предков, которые наслали бурю с севера…
— Что в этом особенного? — спросил Альвар, глядя в глаза отцу сквозь клубы дыма. — Во время оно верды натравили на нас наших врагов, а теперь мы натравим на наших врагов самих вердов. А если их там перебьют, как в капкане, то поделом им.
Свалльвинд прищурился и долго смотрел на сыновей. И — старый седой воин — сдался:
— Ты не мальчик-зайчик, Альвар, ты хитрый песец. Это мне по нраву.
— А про Фьялара не переживай, отец мой, — добавил Исвальд, — доверь это матушке. Уж она-то пристроит кого-нибудь из родни за эту Гнипу. Но как представить Альвара в Сторборге?
— Предоставь это мне, — махнул рукой Свалльвинд, — за нашего младшего поручится фюрст Хельмут из Шлоссе и сам герцог Андарский, коли будет надобно. Есть у рода ван Шлоссе передо мной должок, пусть платят. Исвальд, садись и пиши…
— Спасибо, отец, — Альвар ступил обнять старика, но Свалльвинд отстранил сына:
— День хвали к вечеру…
…Вечером был пир. И весьма весел был Свалльвинд конунг, пил без меры и щедро швырял музыкантам деньги да золотые перстни, а псам — объедки.
Гости из Андарланда сидели в Сторборге долго, до месяца Эйнуд[24], пока не вскрылся лёд на Боргасфьорде. Альдо ван Брекке отбыл раньше, после праздника Торраблот[25]. И все при дворе Арнкеля конунга очень опечалились, а ещё больше удивились — как ты, мол, собираешься выйти в море, когда фьорд замёрз? Альдо ничего не отвечал, только улыбался и заверял всех, что ничего с ним не случится: есть, мол, у меня карманный божок, я его накормлю да напою, и он меня выведет хоть из Нибельхейма.
— Покажи нам своего божка, — приставала Хельга и все девушки, а юноша смеялся:
— Поцелуете, покажу. Это большое божество и часто тянет мне карман…
Не укрылись от Арнкеля конунга те шуточки да прибауточки, не укрылись и взгляды, которыми обменивались его дочь и заморский красавец, но Альдо держался почтительно, как подобает благородному человеку, да и невелика беда, когда у красивой девушки много поклонников. Есть из чего выбирать. А Хельга Красавица была весьма переборчива. Сказать по чести, Арнкель конунг отчаялся найти ей жениха. Всех она отвергала: этот глуп, а тот заумен, этот урод, а тот слащавый красотун, этот дикий и буйный, а тот несчастный трус, этот заносчив, а тот заика, этот речист, а тот молчалив, этот жирный, а тот — как жердь, этот трясёт мошной, а тот — голодранец, этот безродный, а тот хвастает предками… Ни от кого не стерпел бы конунг Западных Фьордов подобной строптивости, а дочери не смел слова поперёк сказать. Ибо Хельга Красавица — всё, что осталось от покойной супруги конунга, Хильды Белые Руки, на кургане которой раз в году сидел старый король и плакал, обнимая рунный камень на вершине. Давно уже сожгли бело тело королевы, давно развеяли пепел над фьордом, давно насыпали курган, а боль всё точила сердце, вгрызалась, будто волны в прибрежные скалы…
Потому нет удивления, что Арнкель конунг разбаловал дочь до невозможности. И, надобно сказать, все при дворе только и мечтали, чтобы королевна нашла себе мужа, да посуровей, который забрал бы её прочь, хоть на край света, и люди вздохнули бы с облегчением.
И потому нет удивления, что все так полюбили чужестранца Альдо.
Во время же праздника, когда могучий Сигвальд Сигвардсон, советник Арнкеля конунга и вдобавок местный годи, резал быка на алтаре Тэора и разделывал его тушу под задорную музыку, песнопения и возгласы восхищения, Хельга шепнула Альдо:
— Может, и поцелую.
— Приходи после пира на конюшню, — ответил тот.
И случилось так, что, пока в королевских палатах пили и гуляли, Альдо оседлал коня, посадил Хельгу вперёд себя и направился к берегу. Во тьме, сквозь метель. Она что-то спрашивала, он не отвечал. Только улыбался и касался губами её уха. В какой-то миг Хельга попыталась вырваться, но ничего у неё не получилось: дева угодила в железный капкан, руки, обнимавшие её тонкий стан, удерживали скакуна волн за удила-канаты, когда тот летел сквозь око бури. Хотела дочь конунга закричать, но вдруг прижалась к похитителю, нежно и доверчиво, не узнавая себя, не понимая, что это за незнакомое тепло в груди, что за сладкое, тягучее чувство внизу живота. Руки искали рук, уста искали уста. Ночь укрывала их густой шубой из мрака и снега, пока они ехали по льду фьорда в горы.