— Вы, конечно, можете говорить, что вам вздумается… Но я знаю, чьих это рук дело… Только насчет тех вещей я и знать не знаю.
— Что ж, тогда начнем искать, — сказал пристав и кивнул старосте. Староста с помощником, понятым и стражниками вошел в дом.
Пристав уселся перед домом на скамейку, один из стражников остался подле Джюрицы и Мары.
Староста с двумя стражниками направился в комнату, чтобы осмотреть одежду и сундуки, а понятые с помощником старосты принялись обыскивать другие помещения. После недолгих поисков староста вышел во двор с целым ворохом платков. Пристав тоже извлек из кармана платок и стал сравнивать.
— Не то, — сказал писарь.
— Да и я вижу, здесь все разные. Это бабы расплачивались со старухой за ворожбу… Вишь ты! — воскликнул вдруг староста, вытащив из вороха большой хлопчатобумажный кушак, точно такой же, каким он сам был подпоясан.
— Откуда у тебя это? — спросил он старуху.
— Небось и сам знаешь! Кто пользовал твоего Мичу, когда он чесоткой мучился? Мне его еще тогда Стойка принесла.
Пристав громко, от души, расхохотался, а староста покраснел.
«Ух, чтоб ее, осрамила чертова баба!» — подумал он.
Ему не хотелось обижать старуху, которая, как он твердо верил, заговором вылечила его сына, но стыд перед приставом пересилил, и он буркнул:
— Что тут скажешь, господин Мита, темнота!..
— Гляди, братец, чтобы еще и штаны не нашлись… Может, ими тоже отдаривалась твоя хозяйка! — съязвил пристав, давясь от смеха.
— Э, нет… С ней расчет простой: платок либо чулки да грош-другой, и все. Наши доктора не так дорожатся, как ваши.
Пристав прервал старосту:
— Ну, ступай продолжай свое дело!
— Убей тебя бог, Джюрица, не мучь нас больше. Ведь все равно перевернем весь дом, а разыщем… Скажи, братец, куда спрятал, и мы пойдем себе! — взмолился староста, пытаясь смягчить и расположить к себе Джюрицу.
— Сказал, знать не знаю, а ты делай что хочешь, — решительно ответил Джюрица, глядя, как конь пристава чешет голову о жердь, к которой его привязали.
Староста снова вошел в дом.
Прошло полчаса. Выкурив несколько сигарет, пристав поднялся и обогнул дом. За домом стоял овин. Пристав заглянул в него и, убедившись, что он пуст, повернул обратно. Но из-за угла появился с таким многозначительным видом, словно нашел наконец то, что искал. Сохраняя ту же мину, он подошел к крыльцу и посмотрел на Джюрицу, и тот, не искушенный в подобного рода хитростях, выдал себя. На лице парня ясно можно было прочитать: «Пропал я, нашел-таки!»
— Эй, староста, все сюда! — крикнул пристав.
Все вышли из дома.
— Нету там ничего. Это в другом месте; сейчас Джюрица нам сам поможет, — сказал пристав, улыбаясь.
Джюрица опустил голову и, казалось, не дышал. Его охватила дрожь, лицо то бледнело, то краснело, язык не повиновался. Старуха мать тем временем так и рыщет глазами и все на пристава смотрит, точно хочет заглянуть ему в душу и отгадать, какие мысли у него в голове в это мгновение.
— Ступай, Джюрица, в овин! — крикнул пристав и кивнул остальным головой.
Войдя в овин, пристав тотчас оглянулся, чтобы посмотреть, куда упадет первый взгляд Джюрицы, но тот вошел с опущенной головой, уставясь на носы своих опанок.
Оглядев один из углов крыши, полицейский сказал:
— Ну-ка, Джюрица, доставай!
Будь пристав понаблюдательней, он заметил бы, как по лицу Джюрицы скользнула радость: «Э, да он не нашел, еще не все пропало!» Но пристав слушал громкий ответ Джюрицы:
— Не понимаю я, сударь, что ты от меня хочешь. Сказал тебе: ничего мне не ведомо о тех вещах. Чего тебе еще нужно?
Чиновник вспылил. Его удивила такая дерзость. Он не сомневался в успехе, ведь он отлично видел, выходя из овина, как изменилось лицо Джюрицы. Подумав, он понял, что допустил ошибку, когда, обращаясь к Джюрице, поглядел на крышу. Приказав всем выйти, пристав внимательно осмотрел пол, на котором был раскидан навоз и птичий помет. И вдруг весело вскрикнул:
— Дайте-ка мотыгу!
— Мария, где мотыга?
— Ей-богу, не знаю, видно, на огороде осталась. Намедни сын там работал, — ответила старуха, глядя в сторону.
Ответ ее обрадовал пристава еще больше.
— Вон мотыга! — крикнул стражник, увидав торчащую из бурьяна ручку.
— Копай здесь! — приказал решительно пристав. А взглянув на Джюрицу, развеселился окончательно.
Стражник взялся за мотыгу и после нескольких ударов радостно возгласил:
— Доска!
— Легонько сейчас, — приказал пристав, — копай осторожно, не торопись!
Когда стражник поднял доску, все увидели большой глиняный сосуд, набитый чулками, полотенцами, платками. Сверху лежали талеры и полуталеры.
— Вот они где! — воскликнул староста, увидев деньги.
«Пропал! Пропал! Каторга… кандалы… Прямо сейчас наденут кандалы… ведь он сказал: «серьезная кража», а Вуйо говорил, будто в кандалы заковывают до суда… Кандалы на ноги!» — думал Джюрица, и сердце у него екало от одной лишь этой мысли.
— Откуда у тебя, парень, эти вещи? — спросил полицейский пристав, подняв пальцем длинные низки старинных монет.
— Не знаю. Наверно, кровные враги мои подкинули, — ответил Джюрица, и глаза его дико сверкнули.
— Господь с тобой, господин пристав, неужто мой сын… — начала было причитать старуха.
— Не бери греха на душу, знаешь, что такое родное дитя… Пера, ради бога, братец, ты знаешь…
— Проваливай, бабка, отсюда, покуда цела! — крикнул староста и вытолкнул ее из овина, но старуха продолжала причитать, призывая в свидетели все село и всех святых.
Стражники мигом скрутили веревкой Джюрице руки, извлекли из сосуда украденное, связали в узел и вскинули Джюрице на спину; ожерелья пристав завернул в платок и сунул в карман.
И все тотчас двинулись к сельской управе. Мара заперлась в доме и заголосила во все горло, а Джюрица повесив голову и с почерневшим лицом, со скрученными назад руками зашагал впереди стражников, неся на спине свой позор. Оглушенный этим внезапным и тяжелым ударом, он как-то весь оцепенел. Одна только мысль сверлила мозг: «Хоть бы никто не видел!»; подразумевая под этим «никто» своих односельчан, молодой парень выделял особо одного человека, чье мнение он ставил выше всего на свете.
«Что-то она скажет, когда услышит!.. Будет презирать, бранить, как и все прочие! Скажет: так ему и надо! Обзовет вором, мошенником… Ну и глуп же я! Чего я сейчас об этом беспокоюсь? Не все ли равно: разве до сих пор она меня не презирала? Все погибло: и молодость, и мечты о будущем, все, все!.. Что же делать?.. Ждать суда, а тем временем выискивать свидетелей? Вуйо состряпал бы все это преотлично, но как тут помочь, если вещи найдены у меня?! Каторга! Кандалы! или… или что? То, на чем настаивает Вуйо, решиться на тот страшный шаг: ружье за спину — и в лес!.. Только бы никого не встретить. А вдруг свернут в управу?!» И в это мгновенье он увидел, что все повернули на дорогу, которая вела в управу.
Перед управой не было ни души. Все вошли в зал суда. Пристав составил о произведенном обыске протокол, его подписали староста и понятые. Потом пристав со старостой остались в зале заседаний, чтобы с глазу на глаз потолковать о делах общины, а прочие, вместе с Джюрицей, вышли во двор и разлеглись на мягкой зеленой траве…
— Черт побери! Откуда вы так быстро обо всем узнали? — полюбопытствовал староста, когда они остались одни.
— Мне только известно, что уездному начальнику донесли на Джюрицу, а о прочих участниках кражи мы ничего не знаем. Но теперь уже просто. Этот всех выдаст.
— Гм, клянусь богом, намучаетесь вы с ним! Не знаешь ты еще, какая это сволочь, вряд ли он кого выдаст…
— Хе, — ответил пристав, — для таких у нас есть верное лекарство, — и многозначительно ухмыльнулся.
Староста растянул рот в широкую, глупую улыбку и ответил, словно кто-то нуждался и в его мнении:
— Конечно, конечно, вот и я говорю! Что с ним валандаться, скрутить его, собаку, чтоб кости трещали… Ого!..
Однако пристав свернул разговор на другое. Покончив со всеми делами, он вышел во двор и сел на коня. Стражники последовали за ним и, пустив вперед Джюрицу, двинулись в уездный город.
IV
Первый раз в жизни Джюрица оказался в тюрьме, по выражению юристов, его «лишили свободы». Когда за ним щелкнул замок, юноша в полумраке отыскал кучу соломы, на которой ему предстояло проводить долгие дни и ночи, и, усталый, измученный, душевно разбитый, с глубоким вздохом опустился на нее. В это мгновение приятно было одно: руки свободны. В тюрьме ему развязали руки, первое время он не мог даже шевельнуть ими от сильной боли выше локтей. И все-таки это были пустяки по сравнению с тем, когда руки его были связаны. Только теперь он понял, что значат для человека руки, только теперь узнал их истинную ценность!
Улегшись на солому, Джюрица принялся разглядывать свое новое жилье, но хотя солнце на дворе стояло в зените, рассмотреть что-либо в царящем здесь мраке было трудно. Ставни оконца были закрыты, и лишь сквозь щели старых досок пробивались светлые лучи — единственные вестники ликующего на улице на радость людям дня. Как милы, как дороги заключенному эти редкие и необычные для темницы дары сияющего солнца!
Лучи солнца навели его на мысли о местоположении камеры. Он поднялся с соломы и подошел к высокому оконцу, и — о, счастье — до его ушей донесся скрип телеги. «Значит, это те камеры, что выходят на улицу, а моя угловая, потому что окно здесь замуровано больше чем наполовину. Это я хорошо помню, сколько раз видел…» — подумал Джюра. Океан надежд хлынул ему в душу, и это был словно елей для его кровоточащего сердца. По всему телу разлилась приятная теплота, глаза засверкали, и под влиянием проснувшейся надежды он невольно потянулся к окну посмотреть, нельзя ли взобраться наверх. И тотчас наткнулся на подставку, которую, вероятно, кто-либо из его предшественников ради той же цели здесь водрузил. Взобравшись на брус, он почувствовал себя словно на улице. Правда, под окном никто не проходил, но он отлично слышал разговоры со стороны кафаны Янко, что примыкала к уездной управе слева.