о медленно и тихо отворилось. Струя свежего ночного воздуха влилась в камеру, и Джюрица вдохнул его полной грудью.
— Джюрица! — прозвучал знакомый голос, потрясший все его существо.
— Дядя Вуйо, я здесь, — прошептал Джюрица, дрожа как в лихорадке и прижимаясь лицом к решетке. Они придвинулись так близко, что каждый слышал дыхание другого. — Боже мой, да где же ты?.. Я ошалел от муки! — продолжал он.
— Э, племянничек, молодец познается в беде да в неволе. Не шутка это. Что с тобой было, наверх не вызывали?
— Вызывали и сказали, что завтра я должен во всем признаться. Иначе, дескать, они умеют и немого заставить говорить…
— Умеют, умеют, гады, знаю я их… Все жилы вытянут, живого места не оставят. Душу истерзают, еле жив выползешь, известное дело…
— Перестань, не то я сойду с ума; лучше сказки, как же так получилось, кто меня выдал? И что мне сейчас делать?
— Кто выдал, еще не узнал, но капканы расставил. Дня через два-три будет известно. Ежели кто из этих, то унянчим дитятко так, что и не пикнет…
— Неужто из этих, кто был со мной?
— Не знаю. А кто же еще может?.. Ну, то было и прошло, что сейчас будем делать?
— Голова от мыслей вспухла, но без тебя все равно ничего не придумаю. Ждал тебя, ровно озябший солнца; как скажешь, так тому и быть.
— Понимаешь, какое дело… вещи у тебя нашли, чем тут поможешь? Они тебя не оставят в покое, пока ты не выдашь других, а этого сделать ты не смеешь! — промолвил Вуйо таким голосом, что Джюрица вздрогнул.
— Само собой… как можно выдавать! Но разве вытерпишь все эти пытки?
— А зачем тебе их терпеть! Кто тебя заставляет?
— Как… что же делать?
— Уходи в лес!
Казалось, стрела пронзила сердце Джюрицы. До сих пор он относился к этим разговорам как к пустой, далекой от дела болтовне. Правда, мысль о лесе непрестанно маячила где-то вдали, как черная точечка, которой он иногда лишь забавлялся, но вдруг «точечка» эта молниеносно приблизилась, превратившись в какое-то чудовище, схватила его и, не дав опомниться, со страшной силой сжала в своих объятиях.
— Поставить себя вне закона? — прошептал он. — Но и в лесу меня ждет пуля!
— Тогда оставайся здесь и терпи. Если выдашь, тебя ждет петля или яд; не выдашь — долгая каторга, тяжелые кандалы и все те страшные муки, о которых я тебе говорил. По мне, так свобода в лесу лучше, живи, пока жив, но зато по-царски.
— Знаю, но и там убьют.
— Что ж, от смерти все равно не уйти. Но я клянусь, буду беречь тебя как зеницу ока. А накопишь денег, иди себе на все четыре стороны.
— А как я отсюда выйду?
— Это уж моя забота. Ты только решай.
Джюрица в отчаянии прижался лбом к холодному железу и вздохнул. «Значит, разбойничать? — думал он. — А молодость? Будущее?.. Все рушится, все гибнет: в прах и пепел превратились дивные сны молодости». Каким прекрасным представлял он себе свое будущее! Но к чему сейчас вспоминать о нем, когда все рухнуло?! Да и как он мог надеяться на что-то хорошее, разве может бедняк ждать лучшей доли? Горе да нищета были бы вечными его спутниками… А так разве лучше?.. О, как тяжело!.. Неужто надо идти в лес, неужто нет иного выхода? Нет, конечно нет. Раз дядя Вуйо говорит, стало быть, так; он-то, конечно, все обмозговал. Но почему так сразу, с бухты-барахты, не обдумав! Ладно бы он совершил какое-нибудь страшное преступление, чтоб хоть не за зря ставить себя вне закона! А так, из-за безделицы!.. Но завтра начнется допрос, а ночью — оно…
— Так как же, племянничек! — заговорил Вуйо, нагнав на него страху и нарочно дав ему подумать. — Я должен знать немедленно, чтоб до рассвета договориться с людьми.
— Что ж… коли нельзя по-иному, пусть будет так! — растерянно прошептал Джюрица.
— Это не дело, ты скажи точно: да или нет!
— Сам небось видишь, согласен я… деваться некуда!
— Значит, твердо?
— Твердо!
— Ну, дай руку!
Джюрица протянул холодную, как лед, руку, и Вуйо пожал ее своими костлявыми пальцами.
— Да принесет тебе счастья твоя вторая мать — зеленая дубрава! А теперь немедля ложись спать и ни о чем не думай. Если удастся все состряпать нынче ночью, мы тебя разбудим. Попробую, чтоб не ломать стену, — может, Радисав согласится…
— Какой Радисав? — прервал его Джюрица.
— Твой тюремный надзиратель, ты его, наверно, знаешь!
— Как, неужто он…
— Ха, мой племянничек, не будь его, разве ты сидел бы в этой угловой камере с окном на улицу! Думаешь, я шутки шучу? Ступай ложись, а я пошел действовать.
V
Занялась заря. Весь городок, с извилистой, тихо журчащей речкой, окутал белый влажный туман. Он устлал своим легким покровом и всю лощину, по которой тянулась главная и единственная городская улица. Умолкли после долгого утреннего кукареканья петухи. Все еще сидя на жердях, они расправляют затекшие ноги и крылья, вытягивают вниз шеи, словно хотят удостовериться: не случилось ли чего на земле за ночь. Уже поскрипывают кое-где двери, тарахтят оцепы колодцев: это еще не очнувшиеся от сна ученики и подмастерья таскают воду своим свирепым хозяйкам, которые потягиваются на перинах подле своих откормленных и флегматичных мужей. Тускло мерцают перед кафанами фонари, точно души чахоточных стариков. То тут, то там отворяется окно, и в нем показывается заспанная голова, необычайно толстая рука почесывает затылок. С гор дует холодный резкий ветер. Город просыпается.
Распахнулась дверь уездной управы, и на пороге появился Радисав. Лениво сунув руку за пазуху, он почесывается, как человек, проспавший без просыпу целую ночь. Открылось окно и на верхнем этаже, в комнате стражников, и в нем появился только что пробудившийся от сна стражник. Поглядев на улицу, он почесал затылок, зевнул во весь рот и обратился к Радисаву, который все еще стоял на пороге.
— Погляди-ка, Раде, там, под окнами! Что-то мне всю ночь чудился какой-то стук.
— А-а-а-а… — зевнул Радисав и поднял заспанные глаза на стражника. — О чем ты?
— Погляди вон там. Под окнами.
Радисав неторопливо зашагал, окидывая взглядом стену, внезапно он остановился и воскликнул:
— Ух, проломана стена!..
— Что ты говоришь? — крикнул из окна стражник.
— Зови людей, буди начальника! — крикнул Радисав и ошалело заметался вдоль стены, не зная, войти ли ему внутрь или оставаться снаружи.
В один миг всполошилась вся уездная управа. Примчались стражники, кто в чем был: кто в одном башмаке, кто совсем босой, а один выскочил прямо из постели, да так, раздетый, и замешался в толпу. Выбежал и заспанный начальник в накинутом на плечи сюртуке и в шлепанцах на босу ногу. Стали сходиться сначала по одному, а потом целыми толпами любопытные горожане. Перед управой собрался чуть ли не весь город. Начальник осмотрел пролом, он был невелик; казалось, сквозь него не просунешь и голову. Люди дивились, зевали, потягивались.
— Так вот почему у меня с вечера звенело в левом ухе, — начал лавочник Мирко, — то и дело: дзи-и-инь… дзи-и-инь… дзинь! Ясно, что-то должно было случиться. Я и говорю своей Круне: «Обязательно получим какое-то известие». А она уверяет: «Ежели звенит вечером, это не в счет». Черта с два, не в счет, уж что я знаю, то знаю.
— Клянусь богом, и у меня был знак, — заметил Мирков сосед, башмачный мастер Цветко, — все время дубильный чан потрескивал: повернешь его так, он — цак! повернешь эдак, он опять — цак! О, думаю я, ей-ей…
— Да и я по собакам понял, что дело неладно, — перебил его портной Коста. — Всю ночь лаяли, точно взбесились. Я сразу понял, что это неспроста…
— Как он только пролез, убей его бог, худой, должно быть, как щепка. Туда, пожалуй, и добрый кулак не всунешь.
— И верно! Если бы не осмотрели камеру, то и не поверишь, что он ушел.
— А что ее осматривать? — бросил Радисав. — Он уже в другом округе.
— Вы что, не были в камере? — сердито спросил начальник.
— А что проку… — начал оправдываться Радисав, но добрая сотня голосов не дала ему договорить.
— Еще не осмотрели камеру! Не отпирали! Да он, братец, еще; там сидит…
— Тут и ребенок не пролезет!
— Отворяй! — крикнул начальник, и вся толпа повалила к арестантскому помещению.
Радисав отпер замок и распахнул дверь настежь. Сквозь пролом врывался утренний свет. С первого же взгляда все убедились, что внутри пусто. Перед дырой в камере ни одного кирпича, ни одного куска штукатурки. Ясно, что стену ломали снаружи, что поработало тут наверняка немало людей и что дело тут весьма серьезное.
Исправник тотчас понял, что, пойдя на этот шаг, Джюрица поставил себя вне закона, оставалось лишь непонятным, почему понадобилось проламывать стену. Ведь не закованному в кандалы Джюрице не раз представлялась возможность бежать, если он уж на такое решился. А из того факта, что стену проломили и освободили Джюрицу другие, он сделал вывод, что придется, очевидно, иметь дело с большой бандой, которой понадобился человек, поставивший себя вне закона, и которая нашла такого в лице Джюрицы. Но опять же, зачем проламывать стену? Только раскусив этот орешек, можно было захватить все нити в свои руки. Но тот, кто задал эту головоломку, не оставил достаточных данных для ее разрешения.
Уездный начальник отправился с приставами в канцелярию и принялся составлять донесение в округ, а приставы взялись поспешно строчить приказы в Кленовицкую общину, откуда был родом Джюрица, а также во все соседние общины: «дабы вышеуказанного Джюрицу Драшковича, елико возможно, разыскать, изловить и под надежным конвоем, крепко связанным, препроводить в уезд». Стражники, как только приказы были написаны, сели на коней и поскакали во весь опор.
Между тем у пролома собрался весь город. Судили, рядили, как это могло произойти, хотя почти все отлично знали, чьих рук это дело. Возник даже занятный спор между кузнецом Марко и одним толстенным портным.
— Слушай, какой кулак, что ты несешь! Да я могу туда пролезть! — крикнул Марко.