— Даже голова твоя, братец мой, не пролезет, — возразил портной.
— Сколько даешь, а?
— Чего там давать?.. Знаю, что не сможешь.
— Марко хочет биться: об заклад! Браво, Марко, — заголосили любопытные зрители.
— Я-то хочу, да он артачится!
— Почему, кто сказал? — воодушевился портной. — Давай на кофе!
— Берегитесь, господин Мита, как бы вам не погореть на такой огромной биржевой спекуляции! Еще обанкротитесь из-за этого кофе! — воскликнул аптекарь, а слушатели от такой остроты чуть не лопнули со смеху.
— Ладно, спорим! — ответил ему Мита. — Но самое меньшее — на окку[9] вина.
Разглагольствования продолжались до тех пор, пока солнце не припекло и не напомнило хозяевам, что лавки еще не открыты. Огромная толпа разбилась на небольшие группы, которые продолжали толковать об утреннем событии и дальше, но уже более смело и откровенно, чем перед тюрьмой.
А Джюрица, перебежав с Вуйо (прочие соучастники разошлись кто куда) улицу и оставив позади речку, углубился в лес и только там почувствовал себя как рыба, метнувшаяся с горячего песка в воду. Когда они порядком удалились от городка, Вуйо остановил Джюрицу.
— Ну, а сейчас придется нам расстаться: я пойду налево, по долине и урочищу, а ты шагай направо, до косогора; а оттуда по косогору прямиком к моему дому, только не теряй ни минуты и гляди, чтобы никто тебя не увидел.
— А не лучше остаться мне в лесу? Часа за два, за три дошел бы до Рудника…
— Так одни зайцы делают, а лисица похитрее, она чуть только почует опасность, забирается в нору. Сейчас самое надежное убежище — мой дом. К тому же я не говорил тебе… у меня найдется укромное местечко. А теперь ступай да поторапливайся.
Молодой парень свернул в лес, но едва лишь удалился настолько, что перестал слышать и видеть своего спасителя, на него внезапно напал неописуемый страх: пугал каждый сухой куст, каждый пень, приводила в ужас шуршавшая под его стремительно бегущими ногами прошлогодняя листва. Джюрица походил на зверя, попавшего в облаву. Его пугало биение собственного сердца. Внезапно остановившись, бледный как смерть Джюрица напряженно прислушался: ему показалось, будто где-то неподалеку затрубила труба, настоящая военная труба, только тоном повыше. Постояв секунду, другую, он наконец сообразил, что звенит у него в ушах. Такая досада взяла на себя, но его тут же подхлестнули еще более тревожные мысли. Ему чудилось, что вот-вот грянет из-за куста выстрел, просвистит пуля, и он прямо чувствовал, как она вопьется в грудь. Потом вдруг увидел, как жандармы и стражники на конях продираются сквозь густой кустарник. Джюрица в ужасе огляделся и, убедившись, что его морочит собственный страх, побежал во всю мочь дальше.
«Какая страшная жизнь, матушка родная!» — подумал он, но тотчас усилием воли подавил эту мысль, отнимавшую последнюю каплю мужества.
«Знаю, в чем тут дело, — продолжал он рассуждать на бегу, — ведь я без оружия, к тому же еще измучен, устал. Стоит только раздобыть ружье и добрый револьвер… А так, с голыми руками… все равно что заяц!»
Через час непрерывного бега Джюрица, едва живой, добрался до дома дяди Вуйо. Совершенно обессиленный, он повалился в первый же угол, дыша так часто и с таким хрипом, что, казалось, вот-вот умрет. Жена Вуйо нисколько не удивилась появлению юноши. За свой долгий век она и не такое видала. Старуха лишь головой качнула, в углах ее сморщенных губ собралось еще больше морщинок, а в маленьких зеленых глазах на мгновение вспыхнули хитрые искорки.
Поглядев на Джюрицу, она нагнулась к ведру, набрала в травянку воды и протянула юноше.
— На, хлебни-ка малость и придешь в себя, сразу полегчает… Ах бедняга, до чего намаялся!
Он с жадностью начал пить, и если бы старуха не отняла травянку, Джюрица выцедил бы ее до дна. И в самом деле, вода помогла. Подняв голову, он испуганно спросил:
— Где Вуйо?
— Сейчас придет, ты не беспокойся! Ступай пока подожди его в комнате.
Джюрица поднялся, от усталости он едва держался на ногах, колени дрожали и подгибались. Войдя в комнату, он улегся на деревянную кровать и закрыл глаза. Сейчас, если бы на него наставили хоть сто ружей, он не смог бы подняться с мягкой соломы, которая приятно шуршала и пружинила под тяжестью его тела. Так, неподвижно, без единой мысли пролежал он до прихода Вуйо.
— Ого, племянничек, здорово ты спешил! Правильно, братец мой, так и надо! — сказал Вуйо, переступив порог.
— Едва живой добрался, — ответил Джюрица слабым голосом, — но прячь меня скорей, коли есть где!
В комнате, где лежал Джюрица, на север выходило небольшое окно, залепленное толстой бумагой. Вуйо подошел к окну, отодвинул заслонявшую его до половины длинную скамью со спинкой и вытащил раму. Но вместо ожидаемого поля и леса взгляду открывалось узкое, довольно длинное помещение с таким же точно окном, как и в комнате. Непосвященный никогда бы не догадался, что за стеной есть тайник. Снаружи все видели залепленное бумагой окно; в комнате на том нее месте было точно такое же окно, и потому никому и в голову не могло прийти, что в доме два окна, а между ними тайник, где весьма удобно укрывать людей и прятать вещи.
— Полезай сюда, племянничек, и отдыхай, сколько душенька пожелает! — сказал Вуйо, поднимая раму.
Джюрица недоуменно посмотрел на него. «Это еще что, — думал он, — прыгать из окна во двор?» Но, поднявшись с постели и увидев в отверстие другое окно, весьма удивился.
— Вон оно что, откуда это у тебя? Ну и мастер же ты! Кто бы мог догадаться…
— Говорил тебе, что у дяди Вуйо найдется уютный уголок, правда, поменьше твоей камеры, но зато здесь имеются штуки поинтересней, чем в камере. А ну, залезай!
Джюрица спустил ноги в окно и очутился на мягкой постели. Сначала ему бросилась в глаза красивая двустволка центрального боя, рядом стояло одноствольное ружье, тоже центрального боя. Оба ружья стояли у стены, на ней же висели револьверы, патронташи поясные и через плечо, ножи, пистолеты и еще много вещей, назначения которых Джюрица не знал.
— Вот тебе оружие — все заряжено и надежно, как сердце гайдука. Ложись и отдохни как следует, а потом закусим и поговорим.
VI
Через несколько дней на дверях сельских управ и дома Драшковичей запестрели объявления: Джюрицу призывали в трехдневный срок явиться с повинной, в противном случае его объявят гайдуком.
Охваченные любопытством, крестьяне собирались в кучки, обсуждали это событие и ломали головы, где теперь может скрываться Джюрица.
— Сейчас, братец ты мой, его днем с огнем не сыщешь! Спрятали его, как надо, — заметил один из соседей Джюрицы.
— Слушай, что ты говоришь?! Ребята мне давеча сказывали, будто видели его в Пашиных Левадах, когда гнали скотину. Рубаха на нем белее снега, ружье висит на руке, а сам все озирается по сторонам.
— Должно быть, кто другой. Джюрица и носа показать не посмеет, покуда не соберет ватаги.
— Да нет, брат, дети-то знают, говорю тебе, видели.
— Награду назначат — сто дукатов! — сказал солдат-резервист.
— Неужто целую сотню?
— Держи карман шире. У Вуйо из Брезоваца руки длинные! — грубо оборвал его сосед Джюрицы.
Все примолкли, чувствуя неловкость, в которую их поставил солдат своим неуместным упоминанием о награде.
— Придется нам, как волку на свой хвост, оглядываться, — начал пожилой крестьянин. — Джюрица вредить нашему селу не станет, но и мы должны ему помогать. Шутка ли сказать: головой рискует! Пуще глаза беречь его надо.
— Да ведь он юнак, черт его дери, каких мало!
— Услышит, брат, о нем вся Сербия, я тебе говорю.
…А тем временем у большого колодца собрались девушки и судачат о последних деревенских новостях. Среди них и Станка. Девушка присела на деревянное корыто, подставила руку под водяную струю и смотрит, как она, разбиваясь на мелкие капли, брызжет во все стороны.
— Слыхали о Джюрице? — спросила одна из девушек.
— Да, подался, бедненький, в гайдуки!
— Что, что?! — вскрикнула Станка, убрав руку.
— Разве ты не слыхала? Джюрица ушел в лес, уездный начальник сообщил в общину, что он гайдук.
Станка очень удивилась. «Джюрица — гайдук! Как это может быть? — подумала она. — Две недели тому назад мы вместе окучивали на мобе[10] кукурузу, и хоть бы что. Он, как и все, — хорошо окучивает, пляшет коло… правда, меньше других шутит. Но все-таки…»
— Как же так? Почему его объявили гайдуком, если он еще никого не убил? — спросила она с любопытством.
— Он убежал из тюрьмы и скрывается в лесу, а там нет ни закона, ни властей, каждый сам себе и власть и закон, вот тебе и все! — объяснила стоявшая здесь же дочь общинника.
— Гм, тут что-то не так… Пускай себе на здоровье уходит в лес, какое кому дело? Пусть бы и жил там, коли у него есть еда, лишь бы никого не трогал. А пока он никого не трогает, и его никто не смеет тронуть.
— На той бумаге черным по белому написано, что, если через три дня Джюрица не отдаст себя в руки правосудия, его может убить всякий. Ей-богу!
— И правильно, что не отдался. И про меня могут такое написать, а пусть кто-нибудь посмеет подойти ко мне. Пусть только посмеет!..
— Верно. Он смеется над их угрозами! Нелегко убить такого человека, — подхватила другая.
— Потому-то он и сторонился других. Лишь бы не быть, как все… тьфу, да и только. Чего от него ждать?! — заметила третья.
— А ты чего его хулишь? — снова вмешалась в разговор Станка. — Не нравится, что он гайдук? А мне это как раз по душе. Я ведь на него толком ни разу и не поглядела, а сейчас, клянусь богом, не прочь о ним встретиться.
— Господь с тобою, Станка, неужто не побоишься на глаза ему попасться?
— Мне не страшен и бешеный волк в лесу, не то что простой человек.
— Ищи ветра в поле! — закричали девушки и стали расходиться.
Станка нарочно задержалась, пока подружки не отошли подальше, потом наполнила ведра, играючи вскинула коромысло на плечо и, размышляя обо всем, что слышала, пошла домой.