На пути ровные светлые палки торчат из земли в разные стороны. На них ни веточки, хотя и поднялись выше метра. Странные побеги: толще пальца, а ни одной почки и концы словно обломанные. Откуда же у них растут листья?
Присмотрелся, а это молодая поросль маньчжурского ореха. С концов палок, будто козочкины копытца, пробиваются почки. Летом они развернутся в целые ветви с большими перистыми листьями.
Вышел к ключику, а близ него такая чаща, что и не продраться. Чего только тут нет: малинник и маньчжурский орех, шиповник и лещина, ясень и ольха, береза белая и черная даурская, дуб и осина, липа и клен, сирень амурская и ива. Ива уже отцветала, роняла на землю пушистые желтые, как только что проклюнувшиеся цыплята, комочки — соцветья. Не в ладах это дерево с учеными.
Мы, простаки, различаем два вида ивы: собственно иву и тальник. Первая — раскидистая, широколистая, кудреватая, с толстым корявым стволом, вся изогнутая и растет в лесу на сырых местах и на лугах. Тальник — высокий, стройный, кожица у него зеленая, хорошо лупится, листья узкие, длинные, под ветром серебром играют. Тальником окаймлены берега рек, и растет он густыми зарослями. Весной из него мальчишки режут палочки, удилища да еще свистульки выделывают. Все, кажется, понятно и просто.
А ученые говорят, что ив у нас на Дальнем Востоке около тридцати видов, да еще гибриды всякие, а тальника как такового и нет. Есть всякие корзиночные лозы, приречные и козьи ивы, но не тальник. Какая же это лоза, если тальник рубят на колья, на жерди, на шесты и есть такой, хоть дом из него строй. Не признает ученый мир нашего народного названия «тальник», укоренившегося на пол-Сибири и весь Дальний Восток, как не признали и российских названий ивы — ракита, верба. Академик Комаров против ученого мира тоже не пошел и в своем определителе растений о тальнике — ни слова. Лоза.
Возле ключа все усыпано белыми цветами, желтыми и голубенькими. Последние настолько нежные, что, кажется, это и не цветы вовсе, а брызги чистого весеннего неба, павшие на землю.
Набрал я полную руку цветов, только-только удержать, любуюсь, дышу их ароматом. Какая прелесть! Еще и лимонничка найти бы. Должен быть возле ключика лимонник. Прошел немного — есть. Серая гибкая лиана туго обвила молодое деревце, поднялась вровень с его ветками. Вроде бы дружба — водой не разольешь, а на самом деле — борьба — не на жизнь, а на смерть. Или лиана задушит деревце, перерезав ему кору, или деревце, если крепкой породы, разорвет лиану и присушит ее. Так ее и зовут — лиана-древогубец.
Потянул я лиану, надорвал кору, и сразу запахло остро лимоном, будто вот он, передо мной, на блюдечке, порезанный на ломтики лежит. Хоть садись да чай пей под такой запах. Раньше староверы и охотники всегда вместо чаю лимонник заваривали, очень вкусный напиток получался. И полезный.
Стою, сматываю лиану в клубок, как веревку, и вдруг кукушка. Сначала вдалеке, а потом совсем близко: ку-ку! ку-ку!
Сунул я руку в карман, а там… Батюшки! Да у меня всего тридцать копеек в кармане. Вот не вовремя подвернулась кукушка со своим первым кукованием. Быть мне теперь без денег целый год. На этот счет у народа примета верная.
— Ку-ку! — прокуковала птица совсем рядом и засмеялась коротко, словно смешинкой поперхнулась: такой большой, мол, а глупый…
Подумал я, и в самом деле — неужто я денег не заработаю?! Руки-ноги целы, голова на плечах — заработаю. Приободрился я и зашагал быстро и весело. Чего-то к дому потянуло, да и кушать захотелось. Может, вернуться, с женой помириться?
Вот и кустарники поредели, а за ними — болотце и поселок. И тут, откуда ни возьмись, заяц. Большой, линючий, белая шерсть вперемешку с серой клочьями на боках висит. Скок, скок и остановился, темными длинными ушами повел, на меня косым глазом посмотрел:
— Чего тебе здесь надо? — вроде бы спрашивает.
— Не бойся, зайчик, я не член союза охотников, тебя не трону. Просто мимо иду.
Посмотрел заяц на меня, видит, в самом деле без ружья. Повел ушами, постриг ими воздух в раздумье.
— Ладно, я тебя не боюсь, только, знаешь, у меня дела — зайчиха в кустах ожидает.
И поскакал через кочки по своим заячьим делам, только белое подхвостье мелькает. То зад, то черные уши, то зад, то уши… Засмеялся я, махнул рукой: ох, насмешил! Ну тебя.
Домой, домой! Ноги у меня длинные, что ни шаг, то по целому метру отхватывают. Целиной к дорожке вышел, а сбоку на бугорке — фиалки. Посмотрел я на свой букет: беленьких много, два желтеньких есть, а вот голубеньких маловато, И сорвал я несколько фиалок, вложил в букет — красиво. Фиалок мне и не хватало. Приду, отдам цветы жене, скажу:
— Не сердись на меня, непутевого. Видишь, голубые цветы — это радость, белые — легкая печаль, а желтые — измена. Вот и прими меня вместе с радостями и печалями. А желтеньких здесь всего два цветика, потому что изменяю я тебе только ради книг и весеннего леса.
Засмеется она, приласкает меня и усадит за стол обедать.
КУКУШКИН ЗОВ
Тучи, серые и лохматые, сначала ползли из-за синей гряды сопок, потом ветер покрутился, покрутился и погнал их обратно. Такая небесная коловерть сопровождалась дождями и за неделю изрядно надоела. Шутка ли, дня не проходит без дождя, солнышка не видать…
Речка, которую курица вброд переходила, разлилась, затопила огороды и шумит так грозно и внушительно, ну, впрямь — Терек.
Пока дожди да дожди (а весна-то идет!), одуванчики начали отцветать, и среди желтеньких во множестве стоят пушистые шарики на высоких ножках. Чуть дунешь на него (петушок или курочка?), и пух с него полетел, остается одна ножка, будто гвоздь с широкой шляпкой.
Отцвели черемуха и слива, с яблони как снег сыплются белые лепестки. Все это хорошо видно из моего окна. И вот, когда я смотрел на далекий лес, до меня донеслось чуть слышимое кукушкино кукование.
Не вытерпел я, плюнул на плохую погоду, на всю эту небесную передислокацию и пошел в лес. Зачем? Да просто так, ни за чем.
Белые высокие березы, растущие возле самой дороги, встретили меня приветливо. Они уже приоделись в зеленую листву, закудрявились, и сквозь их ветви не просматривается больше небо.
— Здравствуйте, дорогие мои!
Зашумели, закивали ветвями белые березоньки, такие стройные, гордые, как девицы на выданье.
На голой дорожке за время дождей всякая травка повырастала, подорожничек широкие листья раскинул, клевер-дичок расцвел, обзавелся круглыми белыми головками, ситовник — осока такая низкая и жесткая — колос набирает.
Куда иду? Зачем? Я, кажется, сказал: ни за чем. Неправда. Есть у меня тайное желание — услышать вблизи кукование и найти кукушкины сапожки.
Вот и лес. Обступил он меня со всех сторон, дышит на меня то горьковатым запахом осины, то медвяным — ивы, то вдруг потянет поросячьим духом, да так явственно, словно за кустом находится кабанья лежка. Но не трудитесь отыскивать кабанов, это молоденький ясень распространяет такой «аромат». Каждое дерево пахнет по-своему, но крепче всех и приятней — молодой маньчжурский орех. Наклонил я ветку, из которой во все стороны пошли зеленые отростки, понюхал. Вот прелесть…
И вдруг совсем рядом: «Ку-ку! Ку-ку!» — и пошла, поехала, будто заведенная, время отсчитывать.
Когда за тридцать перевалило, я и считать бросил: куда мне столько! К тому же знаю, неправда все это. Как может кукушка определить, сколько мне жить, когда она в собственной жизни заблудилась, как в трех соснах. Ведь не всегда она была кукушкой.
История эта настолько давняя, что с тех пор все стежки-дорожки быльем поросли. Но что было, то было…
Жили-были на белом свете брат и сестра. Рано они остались без родительского надзора и совета, и когда подросли, то влюбился брат в свою сестру-красавицу. Говорили ему старые люди, что от такого брака счастья не будет, да разве молодые слушают старых. Чужой опыт им ни к чему, все хотят сами познать. Вот и стал Якуб жить со своей сестрой. Полгода живут, год живут. Братец Якуб в поле работает, сестричка-жена дома хозяйничает. Казалось бы, все хорошо, да не тут-то было.
Только Якуб в поле, как перед домом молодой панич появляется, эдаким фертом похаживает, всякие приятные слова сестрице говорит. Известно, женщинам такое нравится. Долго ли, нет ли ходил так черт (потому что никакой это был не панич, а самый настоящий черт. Дело-то происходило в Белоруссии, мои родичи оттуда приехали, а уж там, по лесам да болотам, всякой нечисти полно, и черту ничего не стоило принять любое обличье), только улестил он женушку Якубову. Стала она под всякими предлогами муженька подальше спроваживать, чтоб наедине с паничем побыть: то ей птичьего молочка захотелось, то в полночь со старой заброшенной мельницы мучки принеси, то еще что надумает.
Понял наконец Якуб, что старается сжить его со свету женушка. Пришел он, начал у нее допытываться, и призналась она во всем. Что делать было? Взял тогда Якуб две кружки, на стол поставил и сказал:
— В одну кружку слезы лей по мне, в другую — по нечистому, а я пойду на три дня по делам.
Три дня и три ночи проплакала сестра. Пришел Якуб, видит — по нечистому полна кружка слез, а по нему — едва на донышке. Сказал тогда Якуб сестре:
— Раз не любишь ты меня больше, уйду я куда глаза глядят. Будешь ты меня звать, но никогда больше не дозовешься.
С этими словами он взял ее, с руки на руку перекинул, и сестра превратилась в серую кукушку, вспорхнула и улетела в лес. Вылетая, она обронила с ноги сапожок, и на том месте, где он упал, вырос красивый лесной цветок.
С тех пор больше никто ни брата, ни сестры не видел. Зато каждой весной все слышат, как зовет сестра своего братца:
— Я-куб! Я-куб! Я-куб!..
«Я-куб», а вовсе не «ку-ку!», как некоторые считают. Позовет, позовет она его в одном месте, летит в другое:
— Я-куб! Я-куб!
Не дозвавшись, вспомнит она про своего панича-черта, засмеется от радости и полетит к нему в глушь. Летит низко, между самыми кустами, чтоб люди не видели. Вот поэтому-то услышать кукушку может всякий, а увидеть ее трудно. Бесшумно мелькнет мимо вас темная птица и скроется в зеленой чаще, так что и разглядеть ее не успеете.