Он вернул чашу Кавалли. Тот наполнил ее снова и вручил кадету Рикардо.
Рикардо прикрыл сидские серебристые глаза, осторожно втянул губами немного отвара:
– Я Рикардо Вега, кровавый сид-квартерон во втором поколении… Мои родители – тоже квартероны, и тоже посвященные Матери. Я родился, чтобы служить богам так же, как и они, потому я не знаю другой жизни.
Чашу взял его записной приятель Сандро:
– Я, Сандро Эрико Ортега и Пенья, сын дона Ортега и его конкубины, пошел в Корпус по собственной воле, хотя отец меня и отговаривал. А желание это у меня возникло, когда мы на Весеннее Равноденствие побывали в монастыре Кантабьехо, на праздничной мессе. Там в храме на стене в левом приделе между окон на фреске изображен паладин Армано Луис Торрес и Одалино, его в Кесталье почитают как местного святого, в старые времена он у нас знатно прославился и сделал людям много добра. Я слушал хор, смотрел на фреску и вдруг подумал: а почему бы мне тоже не стать паладином? Вот я и сделался кадетом, а там – как богам будет угодно.
Чаша перешла к Диего Аламо, известному непоседе и озорнику, частому заседателю карцера, но при том всеобщему любимцу. Он смело отпил из чаши:
– Я, Диего Аламо, своих родителей не знаю, потому как меня новорожденным положили в детскую корзинку у ворот Аламосской Обители Матери. Так что вырос я в приюте. А в паладины пошел по зову сердца, да и круто это – быть паладином.
Он передал чашу своему соседу, Паоло. Тот сделал глоток:
– Я – Паоло Эстанса, и я тоже пошел в паладины по зову сердца, а не только по семейной традиции. А больше мне и сказать нечего.
Следующим в очереди оказался Пьетро Пальмиери. Он тяжко вздохнул, отпил из чаши и сказал:
– А меня мать сюда сплавила с глаз подальше, чтоб я ее мужу глаза не мозолил. Я, Пьетро Пальмиери, бастард баронессы Бланки Карильяно и Даниэля Пальмиери, третьего из детей дона Пальмиери… Отец меня только именем обеспечить смог, а мать… Ей я тоже не особо был нужен. Вот потому-то я и здесь.
Он опять вздохнул и отдал чашу Хорхе. Тот зажмурился, отпил, явно боясь то ли обжечься, то ли еще чего, выдохнул, утер губы тыльной стороной ладони:
– Я – Хорхе Пескадеро. Ну, как вы по моей фамилии сами понимаете – из семьи потомственных рыбаков с островов Монтефуэго. Обычно из наших, кто рыбу ловить не хотел – в матросы шли. Ну а я ни к тому, ни к тому оказался не годен, потому как в лодке меня тошнит по-страшному. А больше делать у нас там нечего, кроме как рыбу ловить или матросить… Отец наскреб кое-каких денег, да и отправил меня на материк, искать себе дело по душе. Я было в армию хотел завербоваться, а потом подумал – а не попробовать ли в паладинский Корпус. Вдруг получится. В армию-то я всегда успею, а быть паладином всяко лучше и почетнее, чем простым солдатом. Вот я и здесь. И не жалею.
Чашу взял Артурэ:
– Ну… Я, Артурэ Маринеску, из мещан города Сибиу – оттуда как раз и происходят знаменитые ингарийские седла и прочая сбруя. И мои предки этим и занимались. А мне не хотелось всю жизнь кожи для седельщиков мять и дубить, я и ушел из дому, с отцом поругавшись. Сначала было подмастерьем к кузнецу пошел, а потом в паладинский Корпус.
Следующим оказался мартиниканец Камилло Папалотль. Он понюхал отвар, отпил немного, тяжко вздохнул:
– Я, Камилло из клана Папалотль, пошел сюда не по своей воле, а по дедовскому приказу. Потому что не пожелал жениться на ком велено. У нас в Чаматлане до сих пор во многих кланах старейшины решают, кому с кем в брак вступать, и мнением младших на этот счет не очень-то интересуются. Вот и мне нашли невесту, а я другую любил. Мы сбежали вместе, добрались до Куантепека, и там в первой попавшейся церкви упросили священницу нас поженить. А потом поехали в Ольянтампо, чтобы уплыть в Фарталью… но нас перехватили, когда мы на корабль садились. Не только моя родня, но и братья Джулии… Началась резня, я был ранен, а Джулия погибла. Хотел умереть, но мне не дали. Потом, когда я выздоровел, дед опять попытался заставить меня жениться на выбранной невесте. Я отказывался и вообще хотел с собой покончить. Тогда дед сдался, но потребовал, чтоб я ушел в паладины. Чтобы не навлекать на клан обиду со стороны семьи невесты. Я и ушел…
Младшие паладины и кадеты с сочувствием на него смотрели – раньше он не делился этой историей, знал ее только Ринальдо Чампа, его наставник и соотечественник. Сосед Камилло, тоже мартиниканец, с сочувствием пожал его плечо, взял чашу:
– Я, Эмилио Уапанка из Вилькасуамана, здесь потому, что дал такой обет, когда моя младшая сестра так тяжко заболела, что даже магией ее исцелить не получалось. Я попросил Мать и Деву о чуде, и поклялся взамен посвятить свою жизнь служению богам. Сестра через два дня выздоровела, и я пошел в Вилькасуаманскую канцелярию, подал прошение о приеме в кадеты… Не пожалел об этом ни разу. Правда, трахаться хочется иной раз безумно…
Кавалли взял у него опустевшую чашу, черпнул из котла и отдал кадету Карло. Все с любопытством повернулись к нему. Под этими взглядами Карло сильно смутился, дрожащими руками поднес чашу к губам, отпил, проглотил, помялся и сказал:
– Я, Карло Джотти, из доминского рода Джотти, остался сиротой в десять лет. Мои родители погибли в кораблекрушении, и меня забрала к себе бабушка. Хотела, чтобы я тоже семейным делом занимался, как отец и дядья с тетками, в торговую академию отправила, а я учиться не хотел ничему, только развлекаться. И когда ей моих векселей на сорок эскудо принесли, она меня сначала выпорола, а потом в доме заперла. Хотела вообще сначала в монастырь, но потом пожалела, и устроила в Корпус. Внесла пожертвование на триста эскудо – почти всё мое наследство, что после родителей осталось…
Он опустил голову и быстро сунул чашу Джулио. Тот неожиданно для всех мяться не стал, смело допил, что осталось, и сказал:
– Я, Джулио Пекорини, сын маркиза Пекорини, попал в Корпус потому, что родители отчаялись меня хоть к чему-то пристроить. В нашем роду издавна безделье не приветствуется. А я ничем заниматься не хотел и ничему учиться тоже. Меня было в университет определили, право изучать. Я на лекции не ходил почти, зато каждый день по веселым домам, как вот Карло. Только я векселей не на сорок эскудо надавал, а на целых сто... Вот матушка и упросила его величество меня в Корпус принять.
Все остальные тихонько захихикали, кроме Робертино и Оливио. Джулио опустил голову и протянул чашу Кавалли. Тот забрал у него чашу и передал Чампе. Мартиниканец протер ее платком и уложил в шкатулку. А Кавалли сказал:
– Теперь – укладывайтесь и спите.
Младшие паладины и кадеты послушно принялись укладываться на циновки, и кто-то спросил:
– А как же испытание?
– Это и есть испытание, – Кавалли выплеснул остатки отвара из котла в огонь. Взметнулось облако густого пара, тут же Филипепи черпнул маны и выпустил ее резким ударом, разогнав этот пар по всей площадке. Пар накрыл всех и каждый успел его вдохнуть. И они заснули, едва успев умоститься на узких циновках. Старшие паладины обошли площадку, вглядываясь в лица учеников, потом и сами разложили у погасшей жаровни по циновке и улеглись на них.
Глядя в звездное небо, Кавалли задумчиво проговорил:
– Что-то боюсь я… вдруг кто-то из них не сможет пройти испытание духа.
– С чего бы? – отозвался Филипепи, ворочаясь. – Смогут. Даже баран Джулио, я думаю. По-моему, он упертый, и правда как баран, ха. Упертый в хорошем смысле.
Чампа поерзал на своей циновке, вздохнул:
– Ему бы к этой упертости еще сообразительности чуть побольше. Лень он, к его чести, побороть сумел, хоть и под угрозой отправки в монастырь. Но соображает он, прямо скажем, не слишком хорошо.
Филипепи снял берет, сложил и сунул за пояс, положил руку под голову:
– Когда припекает – соображает он очень неплохо. Помнишь ведь историю с лабиринтом и сидом-соблазнителем? Джудо тогда сказал, что именно Джулио первым допер, что и как делать надо.
Чампа повеселел, хихикнул:
– Это да. Хотя, конечно, кровавые мозоли старинными железными панталонами он себе натер тогда такие, что два дня тренироваться потом не мог. Карло хоть сообразил поверх белья надеть… Андреа, знаешь, я думаю – зря ты боишься. Пройдут. Да и потом – хоть кто-то на твоей памяти испытание духа провалил?
– Бывало. Почти в каждом наборе бывает такое, просто ты еще молодой, у тебя это первые ученики, ты с этим еще не столкнулся… – Кавалли вздохнул. – Конечно, если кто не справится – значит, такова судьба. Но все равно мне тревожно. Они мне как дети... Да что – «как»…
– Это верно, – Филипепи все еще крутился на циновке, устраиваясь поудобнее. – Дети. Своих-то у нас нет и не будет… Тебе, Ринальдо, конечно, повезло, у тебя дочка есть. А у нас только ученики.
Мартиниканец невесело улыбнулся:
– Скажешь тоже – «повезло». Нет, конечно, в каком-то смысле повезло. Люблю я ее... А что до «повезло»… У нас ведь обычай договорных союзов ради детей не просто так до сих широко распространен. Мы все в довольно тесном родстве состоим, в старые времена не положено было брать супруга из другого царства, и даже сейчас на такое многие ревнители традиций косо посматривают. Вот старейшины и устраивают браки так, чтоб подобрать супругов из не слишком близких семей. И оставить потомство – обязанность каждого мартиниканца и мартиниканки, поэтому-то даже те, кто желает стать паладином, инквизиторкой или уйти в монастырь, должны перед тем выполнить свой долг. Если союз не брачный, а договорной, как у меня было и у Тонио с Эннио, то сыновья остаются в клане мужчины, а дочери принадлежат клану женщины. Так что моя Розалина – не Чампа, а Теночак. И я в ее воспитании вообще не должен был никакого участия принимать, это дело ее клана, а мне разрешили видеться с ней – и то счастье.
Андреа Кавалли на это сказал:
– Все равно я тебе завидую по-доброму. У меня вот только племянники... Зато много, целых пять – два мальчика и три девочки, – он повеселел. – И ученики, конечно же.