Правда, не совсем такое, как ожидали наши герои. Да что уж там, совсем не такое!
Ребята окончательно очнулись и пришли в себя, наверное, часа через полтора-два, от шума голосов, запаха дыма и конского ржания. Их довольно бережно скинули вниз на твёрдую каменистую землю, усадив спиной к спине. Незнакомый, чуть хрипловатый голос отрапортовал:
— От, гляньте-кось, ваше благородие! Хлопцы двоих взяли близ засечной линии. Одеты чудно, не по-нашему, один навродь как русский, другой, видать по всему, татарин. Безоружные. Чего тут позабыли-то, непонятно?
— Разберёмся. Покажи обоих.
В тот же миг с будущих историков были сорваны старые мешки.
— Это ж что за клоуны такие? — аж перекрестился кто-то из солдат под нарастающий хохот остальной войсковой братии.
— Глянь, братцы, энто штаны обрезанные али рейтузы новомодные?
— А рубаха-то пестра, чистый петух!
— Кабы вместо фазана на охоте не пальнуть!
— Эй, татарин, почём ткань на сюртук брал? В такой хоронить хорошо-о…
— От чой-то тощой с удавкой на шее ходить? Мода така у мюридов, чи как?
— Как их только чеченцы не тронули? Видать, за умом скорбных приняли!
— А ну, цыц! Заняться нечем, разгоготались тут! А вы откуда ж такие взялись, черти?
Простой и вполне себе безобидный вопрос, заданный молоденьким безусым офицером в зелёном полевом мундире, повис в воздухе, не дойдя ни до одного адресата. Потому что и Василий и Заурбек во все глаза смотрели по сторонам. Военный лагерь, пушки, солдаты в белых фуражках, полевая кухня, горящие костры, осёдланные лошади у коновязи и вольные, стоящие отдельно табунками, полковые флажки, звон труб, запах табака, пороха и трав, а вокруг смешанные леса, горы, до самого горизонта, да предзакатные облака над головами…
— Я говорю, откуда вы? Кем посланы? Что делали у линии?
— Шикардос, — выдохнув, переглянулись студенты, всё ещё на что-то надеясь. — Это лучшая историческая реставрация, ежегодное Бородино отдыхает! А кто общий руководитель проекта?
— Генерал от инфантерии Алексей Петрович Ермолов, — вытянувшись в струнку, на автомате ответил офицер, но тут же опомнился: — Вы мне тут! Не сметь! Червоненко, а ну влепи-ка им пару плетей для разговорчивости!
Неулыбчивый бородатый казак, более всего похожий на какого-нибудь плечистого лешего, безоговорочно потянул нагайку из-за голенища. Но на его плечо легла сухонькая жилистая рука…
— Та чего ж спешить-то, вашбродь? — вмешался низенький неприметный старичок в потрёпанной черкеске. — Парень-то языком как по писаному чешет! Из благородного сословию, поди, а?
— Кстати, да, — сообразил Барлога, который втайне не верил происходящему, но вовремя согласился подыграть. — Вообще-то мы с другом из Москвы.
— Ах из Москвы… По какой части служите?
— Учимся в университете.
— Dans quelle université vous apprenez? [2] — вежливо поинтересовался офицер. — Молчите? Неужели студенты знаменитого московского университета не знают французского? Тогда, быть может, sprichst du deutsch, meine freunde?[3]
— Лично я учил английский, fuck you, вам на воротник, — огрызнулся Василий, в то время как его случайный товарищ вообще почитал разумным держать язык за зубами.
— Вот только британских шпионов нам тут и не хватало! — Офицер поправил фуражку, сдвинув козырёк на брови, и скомандовал: — А доставьте-ка их к его сиятельству, братцы!
— Слушаемся, вашбродь!
— И благодарю за службу!
— Уря-я… — без энтузиазма ответил за всех тот самый старичок, подмигивая ребятам. — Приказ слыхали, хлопцы? А ну, айда за мной до Ляксею Петровичу!
Студенты, освобождённые от пут, переглянулись и, быстро вскочив на ноги, охотно проследовали в указанном направлении через весь лагерь к рядам белых армейских палаток. Большой охраны к ним не прикрепили, ведь вокруг в полевых условиях и так был расквартирован целый пехотный полк, усиленный артиллерией, двумя ротами ополченцев и казаками.
Несмотря на всяческие старания (утопающий хватается за соломинку и прочую водоплавающую дрянь), Василий и Заурбек так и не увидели нигде видеокамер, проводов, прожекторов, аккумуляторов, не услышали ни одного сленгового словечка, никого не поймали на элементарной фальши или театральном переигрывании.
Даже лошади казались истинными детьми девятнадцатого века: строго косились на незнакомцев, прижимая уши и скаля зубы. К таким лучше вообще не подходить, не то чтоб с разбега прыгнуть на спину, развернуть за гриву и рвануть из лагеря верхом…
— Местные кони, — охотно прокомментировал старый казак, сбивая на затылок видавшую виды папаху, — диковаты чутка, кусаются, как заразы, чужака-то нипочём до себя не подпустят. А вот за хозяином бегать могут, ровно собачонка какая.
— Дедуль, — решился Барлога, как более общительный начиная разговор, — прошу пардону, а как к вам можно обращаться?
— Так дедом Ерошкой меня кличут.
— А по отчеству?
— Та тю…
— Ну, хорошо, хорошо. Вопросик имею, дед Ерошка, я вот так понял, что нас с другом к генералу Ермолову направили. А что он за человек вообще?
— Тебе-то что до того? Ты ж шпиён!
— Ой, вот не надо обклеивать нас ярлыками! Такие декорации понастроили, словно Карамзина за бороду держите, а в теории заговора не наигрались! Когда аулы жечь начнём? «Простая сакля, веселя их взор — горит, черкесской вольности костёр!»[4]
На этот раз старик остановился так резко, что парни обошли его с двух сторон, не сбавляя шага. А когда обернулись, он уже держал в руке длинный узкий кинжал.
— Язык бы тебе подрезать, балабол, чтоб не болтал им зазря об чём и разумения не имеешь! За Ляксея Петровича и голову сложить не жалко, он любому солдатику, казаку ли, да и как есть простому человеку — первый защитник! Пулям не кланяется, за чужие спины не прячется, смерти не боится. Вот татарин-то твой сам с какого тейпа будет?
— Во-первых, я не его, — вставил доселе молчавший Заур. — А во-вторых, я черкес.
— А то ж я не вижу? Лучшей скажи, ты мирной али нет?
— Мирной. Тьфу, то есть мирный, конечно. Позвольте представиться, Заурбек Кочесоков из…
— Нам оно без надобности… — Дедок демонстративно медленно убрал кинжал в ножны. — Про то начальству доложишься. А покуда шуруйте-ка оба, не доводите до греха!
Дальше шли молча. Второкурсник Барлога надулся на весь мир, вдруг осознав, что чудаковатый дедушка Ерошка не шутит — кинжал у него был явно боевой, видавший виды, и в ход он его пустит не задумываясь. А вот младший студент, быстро сделав правильные выводы и ни на что более не отвлекаясь, жадно впитывал всё происходящее вокруг, ибо о подобном уроке живой истории можно было только мечтать.
Военные лагеря девятнадцатого века отличались в первую очередь многоцветьем. Форма частей была разной: каждый полк, батальон, даже отряд мог иметь свои цвета лампасов и головных уборов, свои знамёна, собственное индивидуальное вооружение, и так вплоть до ярких отличий чепраков или даже формы сёдел.
Высокие казаки Лабинского полка носили нарядные синие черкески с красными отворотами, предпочитая лёгкие кавказские ружья российским. А терцы-пластуны, наоборот, одевались как можно неприметнее, в потрёпанные черкески и шаровары из серой или коричневой ткани, старые папахи, растоптанные кавказские чувяки, выглядя на фоне блестящих офицеров и аккуратных солдат едва ли не бомжами. Разве что оружие их почти всегда сверкало серебром.
Офицеры были одеты по столичному фасону, в строгие мундиры или же свободно копировали наряды кавказцев. Многие даже носили тяжёлые бурки, несмотря на летнюю жару. Почти все принадлежавшие к офицерскому сословию, были молодые, стройные, подтянутые, что свидетельствовало о постоянных физических нагрузках, верховой езде и необременительном питании.
Кстати, и сами лошади были разными. Знаменитые кабардинские породы соседствовали с арабскими и донскими. Схожая масть, как, допустим, на каком-нибудь петербургском парадном выезде, на войне не требовалась. Каждый офицер или казак мог иметь сменную лошадь, а тех крепышей-меринов, что тягали пушки, естественно, не использовали под седлом. Стоящие отдельной группой усатые артиллеристы отличались ростом и шириной плеч, им приходилось таскать ядра, разворачивать лафеты, а порой и биться в рукопашной защищая свои орудия.
В нескольких местах горели походные костры, в воздухе уже разносились запахи горячей пшённой каши. Картина военного лагеря на фоне кавказских гор была достойна кисти Верещагина или Горшильта, Гагарина или Лансере. Но главным было не это…
Чёрный Эну уже дважды совершал длительные экспедиции на Тиамат и считался опытным владыкой. Казалось, время было не властно над его волей. Впервые ему передали корабль ещё на старой тяге, когда межзвёздный путь вдоль вытянувшихся в линию планет позволял добраться до вожделенных богатств голубой планеты. Раньше они просто добывали здесь золото и другие металлы, потом перешли на алмазы, и речь вовсе не шла о банальном ограблении туземных колоний.
Нет, они в разумных пределах делились с примитивным населением всеми знаниями, которые мог воспринять их ограниченный мозг. О боги, да Верховные периодически даже устраивали селекцию людей в ряде племён, лишь бы создать касты образованных жрецов! И уже те терпеливо, с завыванием и плясками пытались учить дикарей выращивать злаки, печь хлеб, обжигать глину… Самые развитые оказались способны воспринять примитивные уроки космографии: движение небесных тел и календарные циклы, построенные на математических расчётах чётных чисел.
За всё это безмозглые аборигены с Тиамат всего лишь были обязаны пожизненно поклоняться им как богам! А редкие металлы и камни — разве это плата за учение? Скорее уж насмешка над теми, кто мог вообще лишить их существования, едва ли не по мановению ока